Романтическая драма Шиллера «Орлеанская дева» благодаря переводу В. А. Жуковского пользовалась большой популярностью в прогрессивных кругах России. Популярность эта еще более возросла в период общественного подъема — в 70—80-е годы. Но пьеса Шиллера в то время была запрещена к сценическому представлению. Тем не менее великая русская трагическая актриса М. Н. Ермолова нередко читала на вечерах, устраиваемых студенческой молодежью, монологи из «Орлеанской девы». Однако Ермоловой удалось поставить шиллеровскую трагедию на сцене Малого театра только в 1884 году, спустя три года после премьеры оперы Чайковского на тот же сюжет.
Но не только уже готовые либретто оценивал будущий создатель оперы. Последовательно и настойчиво Чайковский изучал многочисленную литературу по интересующей его теме: исследования и книги Ж. Миле, пьесу Ж. Барбье «Жанна д’Арк», присланную ему фон Мекк роскошно изданную работу французского писателя А. Баллона и другие. Полный накопившихся впечатлений и мыслей, связанных с увлекшим его сюжетом, в конце декабря он выехал из Флоренции в Париж.
Размышляя над сюжетом будущей оперы и разрабатывая эту драматическую тему, Петр Ильич понял, что едва ли удастся найти талантливого и одержимого этим сюжетом либреттиста. Естественно, пришла единственно верная мысль — создать либретто оперы самому. Ведь создавал же тексты для своих опер Вагнер! Умели это делать Берлиоз и Бойто.
«Составление либретто самим автором музыки, — размышлял композитор, — имеет и свои хорошие стороны, ибо он совершенно свободен располагать сцены как ему угодно, брать те размеры стиха, которые потребны ему в том или другом случае». К тому же композитор мог воспользоваться превосходным переводом Жуковского. В январе 1879 года он писал: «Я очень доволен своей музыкальной работой. Что касается литературной стороны, то есть либретто… трудно передать, до чего я утомляюсь. Сколько перьев я изгрызу, прежде чем вытяну из себя несколько строчек! Сколько раз я встаю в совершенном отчаянии оттого, что рифма не дается или не выходит известное число стоп, что недоумеваю, что в данную минуту должно говорить то или другое лицо». Чайковский поставил перед собой нелегкую задачу: он не только сокращал или дополнял текст трагедии Шиллера — Жуковского, но внес ряд сюжетно-сценических мотивировок, которые преимущественно коснулись финала.
Самозабвенно проработав десять дней в Париже, Чайковский приезжает в Кларан, затем отправляется в Женеву, снова в Кларан, а оттуда — опять в Париж. Творческое вдохновение делало его беспокойным, словно бы гнало вперед: он много переезжал, но трудился до изнеможения. «Мной овладело какое-то бешенство, — сообщает он Модесту Ильичу, — я целые три дня мучился и терзался, что материалу так много, а человеческих сил и времени так мало! Мне хотелось в один час сделать все, как это иногда бывает в сновидении».
Напряженно работая с утра до вечера каждый день, Чайковский «совершенно неожиданно для себя кончил вполне «Орлеанскую деву».
«Орлеанская дева» — одно из самых монументальных творений Чайковского. Написанная в широкой декоративной манере, с использованием больших хоровых масс и развернутых ансамблей, она в то же время отмечена лирико-психологической глубиной, характерной для творчества композитора. На фоне развернутых, масштабных хоровых сцен рельефно выделяется образ главной героини, правдиво обрисованный в многообразии присущих ей душевных порывов. Образ Жанны главенствует в опере: его развитие определяет развертывание сценического действия в музыкальной драматургии произведения.
Завершив оперу, Чайковский тут же снова сел за работу: заканчивать инструментовку Первой оркестровой сюиты, прерванную сочинением «Орлеанской девы». Поистине его трудолюбие было беспредельным!
В последнюю неделю в столице Франции перед отъездом на родину композитор побывал на концерте, посвященном памяти Берлиоза. Он ясно вспомнил встречу с автором «Фантастической симфонии» двенадцать лет назад, когда тот был на гастролях в России. И сейчас, как и в Москве, музыка Берлиоза необычайно взволновала и захватила его: «Были моменты, когда я через силу сдерживал подступ душивших меня слез».
