«Чего мне это стоило! — единому богу известно», — пожаловался в письме к Надежде Филаретовне создатель «Евгения Онегина». При всей своей антипатии к чествованиям, к шуму и комплиментам он мужественно выходил во время антрактов, смущенно улыбался и кланялся, при громких рукоплесканиях присутствующих принял от Николая Григорьевича лавровый венок и даже сказал несколько слов в ответ на его эмоциональную, прочувствованную речь. Но какой бы мучительной, по словам Петра Ильича, в этом смысле ни стала премьера его нового сценического произведения, значение ее для русской и мировой музыки оказалось огромно. 17 марта 1879 года стало днем рождения всемирно признанного и прославленного шедевра оперного искусства.
Поняли ли это слушатели и музыкальные критики, образованная, светская часть общества, присутствовавшая на первом спектакле? Однозначной оценки нет. Есть мнение искреннего друга и почитателя музыки Чайковского, серьезного музыканта Н. Д. Кашкина, о том, что это был «полууспех». Но существуют и слова другого друга Петра Ильича, Г. А. Лароша, который, несмотря на сердечность своих отношений с композитором, часто с горячностью критиковал его, доставляя последнему неприятные минуты. Именно он и писал, что «сочувствие публики, вообще очень горячее и единодушное, делилось между композитором, удостоенным многократных вызовов, и исполнителями. Порой можно забыть, что имеем дело с учениками консерватории… В дирижерстве на каждом шагу чувствовалась мощная рука и живой, чуткий темперамент г. Николая Рубинштейна».
Бесспорным, однако, остается факт, что изданное фирмой П. И. Юргенсона переложение оперы для фортепиано разошлось в баснословно короткий срок. «Евгений Онегин» стал исключительно популярным. «Лирические сцены» разучивали и ставили в домашних условиях, исполняли в отрывках на вечерах.
На следующий же день Чайковский выехал в Петербург. В столице уже были осведомлены о состоявшейся премьере. Вскоре в «Русских ведомостях» Петр Ильич прочел рецензию, принадлежавшую перу известного музыкального критика О. Я. Левенсона, в которой тот прозорливо писал, что «произведение г. Чайковского… сделается, вероятно, одной из популярнейших пьес нашего оперного репертуара благодаря национальному сюжету и прелестной музыке».
Весну, лето и начало осени композитор проводит на родине. Он много путешествует в России по делам, посещает родных, друзей и знакомых. И везде, несмотря на переезды и дорожные неудобства, — работа и размышления о творчестве. За этот весьма суетный период им было сделано немало: окончена партитура Первой сюиты, сделано ее переложение в четыре руки для фортепиано, начато сочинение Второго фортепианного концерта и завершена партитура оперы «Орлеанская дева».
Не прервалась творческая деятельность композитора и во время следующей поездки за границу — в Париж и Рим. Перейдя полностью на положение свободного художника, Чайковский занят был только творчеством, исполнением своих сочинений. Он с нетерпением ждет вестей и досадует, когда друзья и близкие не информируют его о премьерах и концертах. В письме П. И. Юргенсону из Рима он пишет: «Ведь, в сущности, единственный интерес, привязывающий меня к жизни, это мои сочинительства. Первое исполнение моей новой вещи составляет для меня эпоху, и неужели никто не мог понять, сколько для меня радости заключалось бы в нескольких сочувственных словах, из коих я увидел бы, что новая вещь исполнена и друзьям моим нравится!»
В зимние месяцы 1879/80 года Чайковский продолжает работать над Вторым фортепианным концертом. Тогда же он переделывает и Вторую симфонию, о которой требовательный автор сообщает тому же Юргенсону: «Теперь могу, положа руку на сердце, сказать, что симфония — хорошая работа». И, конечно, новое: во время пребывания в Риме он начинает создавать «Итальянское каприччио». Импульсом к созданию этой концертной фантазии в свободной форме послужили прелестные и бесхитростные итальянские народные песни, которые композитор слышал на улицах города. Началом «Каприччио» стал, по его пояснению, «итальянский военно-кавалерийский сигнал, раздававшийся ежедневно в отеле «Ко-станци», выходившем одной стороной окнами во двор казарм королевских кирасиров».
Но, конечно же, не только музыкальные впечатления легли в основу этого симфонического произведения, во многом продолжавшего традиции испанских увертюр Глинки — «Арагонской хоты» и «Ночи в Мадриде». Безусловно, оказала влияние сама атмосфера Италии, страны, куда он приехал уже в четвертый раз и которую любил. Здесь он погружался в древнее и великое искусство народа, давшее миру гениальных поэтов и художников, скульпторов, архитекторов и музыкантов. Петр Ильич сам отмечал безусловное влияние и воздействие великих мастеров Италии: «Просидел очень долго в Сикстинской капелле — и совершилось чудо: я испытал едва ли не в первый раз в жизни настоящий художественный восторг от живописи…»
