Первый опыт сочинения балета оказался столь же удачным, как и его другие «пробы пера»: увертюра-фантазия «Ромео и Джульетта», фантазии «Буря» и «Франческа да Римини», Первый фортепианный концерт и цикл «Времена года» обратили всеобщее внимание своеобразной формой выражения музыкальной мысли, интересной гармонизацией и, наконец, самой мелодикой, красоту которой оценили и почувствовали многочисленные слушатели и искушенные музыканты-профессионалы. Кажется, это в Париже он слышал рассмешившее его двустишие:
Нет, его мелодии признаны редкими по красоте и вдохновенности, увлекающими бесконечным богатством фантазии, а тему любви Ромео и Джульетты называли «бесподобной». Ведь недаром же Лев Толстой плакал, слушая его Первый квартет. Теперь их уже три, и вместе с двумя квартетами Бородина они, став во многом реформаторскими благодаря насыщению их народно-песенными и жанрово-бытовыми элементами, заложили основы русского квартетного стиля. А его романсы, которых написано за это время около сорока, отличаются глубокой искренностью и мелодической напевностью, поэтически и музыкально отражают чувства и стремления человека. Вослед романсам А. Е. Варламова, А. Л. Гурилева А. Н. Верстовского, М. И. Глинки они значительно обогатили русскую вокальную лирику.
В ночном поезде из Москвы в Петербург Петр Ильич раздумывал, наверное, не только о своих сочинениях. Он, вероятно, размышлял и о том, как сложится его дальнейшая жизнь, — ведь всего месяц назад он оставил преподавание в консерватории, чтобы целиком посвятить себя сочинительству.
— Работать нужно всегда, — еще раз убежденно повторил Петр Ильич, — и настоящий, честный артист не может сидеть сложа руки под предлогом, что он не расположен… Я научился побеждать себя. Я счастлив, что не пошел по стопам моих русских собратьев, которые, страдая недоверием к себе и отсутствием выдержки, при малейшем затруднении предпочитают отдыхать и откладывать.
Утром на перроне вокзала он увидел только брата Анатолия: Модеста не было в городе, Ларош утром бывал занят в консерватории, Апухтин же недавно потерял брата, которого хорошо знал и Чайковский. Настроение Петра Ильича соответствовало погоде: Петербург был погружен в осеннюю слякоть и сырость, туман окутывал город серой пеленой. «Судьба любит отравлять всякие мои радости», — с грустью подумал композитор.
Петр Ильич отдыхал до конца октября. Он посещал концерты и спектакли — слушал в Мариинском театре и свою оперу, «Кузнец Вакула», — встречался с Апухтиным и Ларошем, с приехавшим в Петербург Рубинштейном. Сердечные чувства и признательность Николаю Григорьевичу не ослабевали и после ухода Чайковского из консерватории. Рубинштейн только что вернулся после гастролей в Париже, где на первом «русском концерте» Всемирной выставки во дворце Трокадеро он сыграл первую часть его Первого фортепианного концерта. Дирижировал знаменитый Эдуард Колонн.
И на следующих концертах в Париже снова звучала музыка Чайковского, и снова в сочетании с именем Рубинштейна, на этот раз продирижировавшего симфонической фантазией «Буря», Меланхолической серенадой и Вальсом-скерцо. Николай Григорьевич еще и еще раз с воодушевлением пересказывал свои впечатления от этих знаменательных для русской музыки концертов и отзывы парижской прессы, отмечавшие произведения русского композитора как выдающиеся, замечательные, вдохновенные, а их автора — как самую серьезную надежду современной русской школы.
Петр Ильич не знал, что одним из слушателей его произведений в Париже был И. С. Тургенев, написавший полное восторга письмо Л. Н. Толстому. «Имя Чайковского здесь очень возросло после русских концертов в Трокадеро; в Германии оно давно пользуется если не почетом, то вниманием. В Кембридже мне один англичанин, профессор музыки, пресерьезно сказал, что Чайковский самая замечательная личность нашего времени. Я рот разинул», — закончил пораженный этими словами Тургенев.
