Действительно, в эти годы музыка Чайковского завоевывала признание за рубежами России. Несмотря на выпады отдельных недоброжелательных критиков, она стала поистине любимой не только на родине Чайковского. Поэтому с такой радостью и оптимизмом друзья Петра Ильича говорили о его будущем. Однако в многочисленных откровенных беседах поднимались не только непосредственно связанные с искусством вопросы. Вольно или невольно разговор переходил к проблемам современности, к грустной действительности. Россия после Берлинского конгресса, прошедшего в июне — июле 1878 года, вышла из войны с Турцией совсем не с и ми результатами, на которые рассчитывала правящая верхушка и ближайшее окружение царя. Условия достаточно выгодного мирного договора, заключенного между воюющими сторонами в марте 1877 года в Сан-Стефано, были пересмотрены. Под давлением невоевавших держав — Англии, Австро-Венгрии, Германии, Франции и Италии — оказавшаяся в дипломатической изоляции и обессиленная в войне Россия вынуждена была пойти на серьезные уступки в своих, казалось бы, уже осуществленных желаниях. Русское общество было явно недовольно. Народ, понесший огромные жертвы, роптал.
— Ужасное время, — говорил Чайковский своим друзьям, оценивая действительность. Именно в этот период в одном из писем выразил свою душевную боль Салтыков-Щедрин: «Тяжело жить современному русскому человеку и даже несколько стыдно. Пробуждение стыда есть самая в настоящее время благодарная тема для литературной разработки, и я стараюсь по возможности трогать ее». Только что опубликованный цикл Салтыкова-Щедрина «В среде умеренности и аккуратности», а затем «Современная идиллия» и «Мелочи жизни» раскрыли страшную картину нравственного распада самодержавия, поощрявшего молчалинский дух, карьеризм, слепое служение власти, которая нагоняет на общество страх, тоску и подозрительность. В эти же годы создавался роман Достоевского «Братья Карамазовы»; продолжал выходить и его «Дневник писателя», в котором измученный действительностью мыслитель проповедовал свое учение. Не раз Достоевский беседовал с обер-прокурором Синода К. П. Победоносцевым, стараясь убедить его изменить политику в отношении народа и общества. Но тщетно: коварный и расчетливый царедворец сумел при этом даже использовать имя великого писателя в своих пропагандистских целях.
В художественной форме выразили свой протест самодержавию и художники. Образовавшееся Товарищество художественных передвижных выставок избрало своим творческим методом критический реализм, позволявший участникам этого объединения живописцев служить интересам народа, прославляя в полотнах мудрость и силу, красоту и духовность простых русских людей. В своих картинах они часто переходили к прямому обличению существующего строя, изображали в своих полотнах невыносимые условия жизни своего народа. Открывшуюся на Невском проспекте, в доме № 86, выставку «передвижников» посетил и Чайковский.
Пробыв в общей сложности три недели в Петербурге, композитор выехал обратно в Москву. Не задерживаясь там надолго, он направился далее к сестре в Каменку, а оттуда — за границу. Путь его снова лежал в Италию.
Вскоре Чайковский был во Флоренции, где находилась Н. Ф. фон Мекк. И как всегда, где бы они ни были — вдали друг от друга или рядом, — между ними велась оживленная переписка. В первых же письмах композитор поведал ей, что «работал весьма усердно» над инструментовкой двух частей пятичастной оркестровой сюиты, которую в эскизах написал в Каменке. Однако даже в разгар этой работы его все чаще тревожила мысль о новой опере, сюжет которой давно не давал ему покоя. Он задумал воплотить в звуках большого драматического полотна образ Жанны д’Арк и события Столетней войны между Англией и Францией. Еще в шестилетием возрасте он посвятил легендарной Орлеанской деве исполненное горячих чувств стихотворение «Героиня Франции». Прошло более тридцати лет, но Чайковский не забыл своего увлечения историей Франции.
Романтический образ девушки, ставшей символом беззаветной преданности родине, пошедшей на героическое самопожертвование ради конечной победы, взволновал композитора до глубины души. Фоном для создания образа стала сама эпоха средневековья, характерная драматическими ситуациями с часто проявлявшимися возвышенно-религиозными эмоциями и чувствами. Сюжет для создания либретто оперы был поистине трагедийным, вполне удовлетворявшим требованиям оперной драматургии. Не потому ли Петру Ильичу запомнились однажды прочитанные у Шопенгауэра слова о том, что «вершиной поэзии… должно считать трагедию»?
Была, однако, и другая причина, побудившая Чайковского обратиться к этой теме. После «Евгения Онегина» он хотел создать театральное произведение более монументального плана, где лирика сочеталась бы со сценически-декоративной манерой письма. Трагедия Шиллера давала в этом отношении благодатный материал.
