На другом концерте он услышал свое собственное сочинение, испытав волнения иного рода. Об исполнении оркестром Колонна «Бури» Петр Ильич узнал из афиш, расклеенных на столбцах и в окнах музыкальных магазинов французской столицы: «…музыка профессора Московской консерватории П. Чайковского». Петр Ильич скрыл от всех (кроме Надежды Филаретовны, бывшей в то время в Париже) свое пребывание в городе и поэтому решил посетить концерт в зале Шатле инкогнито. Он рассуждал: если исполнение пройдет удачно, он сможет получить истинное наслаждение. Если же нет, то хоть позора его никто не увидит: ведь вроде бы автор находится в Москве… Так уговаривал он себя, но терзался и страдал от сильнейшего волнения, нараставшего по мере приближения концерта. А когда наконец промучали первые аккорды симфонической фантазии, ему показалось, что он сейчас умрет — до того сильно у него болело сердце. И вдруг Петр Ильич совершенно ясно осознал, что волнение это совсем не оттого, что он боялся неуспеха своей музыки, а оттого, что с некоторых пор каждое новое слушание своего какого бы то ни было сочинения сопровождалось сильнейшим разочарованием в самом себе. Он сравнивал свою «Бурю» с исполненной перед нею симфонией Мендельсона и невольно удивлялся и восхищался чудным мастерством композитора: «У меня нет мастерства. Я до сих пор пишу, как не лишенный дарования юноша, от которого можно многое ожидать, но который дает очень мало. Всего более меня удивляет, что мой оркестр так плохо звучит! Конечно, мой разум говорит мне, что я несколько преувеличиваю свои недостатки, но это меня плохо утешает…»
Пройдет год, и снова он будет сетовать: «Господи, как я много написал, но как все это еще несовершенно, слабо, не мастерски сделано. А как напечатана большая часть моих вещей! — безобразно. Я решил несколько времени ничего не писать и лишь заниматься корректурами и переизданием всего прежнего».
И тогда будут сделаны третья редакция увертюры-фантазии «Ромео и Джульетта», а в 1885 году — новый вариант оперы «Кузнец Вакула».
…Двадцать восьмого февраля поезд уже мчал Чайковского в Россию. Короткая остановка в Берлине дала возможность послушать свое ставшее знаменитым Анданте кантабиле из Первого квартета, но на этот раз в исполнении струнного оркестра. Впечатление автора было однозначным. По его мнению, оркестр сыграл эту часть квартета «с таким ансамблем и таким изяществом, как будто каждая партия исполнялась одним колоссальным инструментом».
И снова дорога. Прошел день, мелькнул полосатый пограничный столб с двуглавым орлом наверху, и Петр Ильич оказался в пределах Российской империи.
Приехав в Петербург, Петр Ильич долго в нем не задержался. Узнав, что в субботу 17 марта 1879 года в Москве премьера «Евгения Онегина», он непременно захотел прослушать оперу и решил вечерним поездом выехать в Москву на день раньше в надежде присутствовать на генеральной репетиции. Поезд пришел вовремя, и Чайковский успел прямо к началу.
Композитор вошел в полутемный зал Малого театра, где готовился спектакль, и сразу увидел на освещенной сцене всех своих героев. Генеральная репетиция доставила ему большое удовольствие. «Исполнение в общем было очень удовлетворительное, — отметил автор. — Хор и оркестр исполняли свое дело прекрасно.
Во всяком случае, ясно, что решение поручить первое исполнение оперы молодежи было, безусловно, верным. В «Евгении Онегине» не было традиционных сценических эффектов, а от исполнителей требовались максимальная простота и искренность. Молодые певцы, еще не успевшие в полной мере овладеть оперными штампами, вели себя на сцене просто и естественно. Уже во время репетиционных антрактов Чайковский убедился, что все без исключения полюбили музыку «Онегина». Даже скупой на похвалы руководитель постановки и ее дирижер Н. Г. Рубинштейн признался бывшему педагогу своей консерватории:
— Я влюблен в эту музыку.
Автор был растроган. Однако тут же неугомонный директор стал досаждать Петру Ильичу неотступными просьбами участвовать в продуманном им «сценарии» выходов и поклонов во время самой премьеры.
