«Я всегда высоко ценил Николая Григорьевича как деятеля, но не питал к нему (особенно в последнее время) нежной любви как к человеку. Теперь, разумеется, все забыто, кроме его хороших сторон, а их было больше, чем слабых. Я уже не говорю про его гражданское значение. Просто ужас охватывает при мысли о незаменимости его».
Петр Ильич осознавал величину утраты. Он понимал, что историю музыкального просветительства в России невозможно представить без братьев Рубинштейн, как историю русской музыки — без Глинки. Именно они своей энергией и творческим авторитетом воздействовали на решение о создании Русского музыкального общества, выполнявшего основные филармонические и музыкально-воспитательные функции в стране, активно содействовали открытию первых российских консерваторий в Петербурге и Москве, практически возглавив это трудное и благородное дело. Реальные творческие связи и дружба у Чайковского сложились с более молодым из братьев — Николаем. Он был в качестве дирижера первым исполнителем многих сочинений композитора, среди них — всех четырех симфоний, юношеской Увертюры фа мажор, увертюры-фантазии «Ромео и Джульетта», симфонических фантазий «Буря» и «Франческа да Римини», поэмы «Фатум», «Итальянского каприччио», оперы «Евгений Онегин»… Ему Петр Ильич посвятил пять своих произведений: Первую симфонию, две пьесы для фортепиано, Серенаду к именинам Н. Г. Рубинштейна, романс «Так что же?» и Второй фортепианный концерт.
«Со смертью Рубинштейна я совершенно охладел к симфоническому роду», — жаловался композитор брату Анатолию в письме от 13 мая. А через месяц снова писал о творческом спаде: «Занимаюсь я очень мало. Не знаю, отчего это происходит, но во мне чего-то недостает теперь для того, чтобы находить в работе удовольствие и удовлетворение какой-то потребности. Напротив, работаю только потому, что это надо. Вдохновения никакого. Однако ж в течение лета все-таки сделаю кое-что, а именно: Всенощную и детские песни, а также помышляю об опере».
Однако раздумья о том, сколько сделано Николаем Рубинштейном в его творческой жизни, желание быть благодарным памяти духовного наставника пробудили вновь искру вдохновения: и теперь уже не словами, а музыкой он выражает подлинное искреннее и бесконечно теплое отношение к своему другу.
Трио «Памяти великого художника» возникло не сразу. Оно явилось на свет как результат раздумий о жизни и смерти, о смысле самого бытия. В горестные дни после утраты он пишет к фон Мекк: «Чувствую, что смутно выражаю смутные мысли, бродящие в голове моей по поводу исчезновения с Лица земли близкого и хорошего человека. Но если я смутно мыслю и говорю, то ясно чувствую. В голове темно, — да иначе и быть не может ввиду таких неразрешимых для слабого ума вопросов, как смерть, цель и смысл жизни, бесконечность или конечность…»
Траурная музыка первой части этой трехчастной композиции наложила отпечаток на сочинение в цепом. «Элегическая пьеса» — так назвал Чайковский нот раздел сочинения. «Плачущий», по его словам, характер главной темы-мелодии заставляет слушателя сосредоточиться на философских размышлениях о превратностях судьбы, о постоянной борьбе жизни и смерти. Но музыка дает не только драматическое, но и лирическое истолкование этому вечному антагонизму.
Вторая часть — словно цепь музыкальных воспоминаний, связанных с явлениями повседневного быта, лирическими впечатлениями и жанровыми ситуациями в форме вариаций. Смысловым центром средней части трио становится девятая вариация, в которой В партии фортепиано заложена и воплощена звуковая имитация далекого похоронного звона, доносящегося до нас как память о тех, кого с нами нет. Развернутая финальная вариация является третьей частью сочинения, где композитор, используя народно-песенный материал, утверждает радость человеческого бытия. Казалось бы, жизнь победила. Но последний раздел финала — кода — неожиданно возвращает слушателя скорбным интонациям начала трио, вновь напоминает о конце всего земного, о предопределенности и силе рока. И музыка звучит здесь с еще большей трагической силой.
Трио прозвучало в годовщину смерти Рубинштейна. Но еще раньше, сразу после его кончины, Петр Ильич получил другое известие, поставившее под сомнение его дальнейшие творческие планы. Об этом и писал он Модесту Ильичу: «В моей жизни происходит теперь крутой поворот, который будет иметь влияние на всю дальнейшую жизнь. Во-первых, смерть Николая Григорьевича имеет для меня большое значение, а во-вторых, Надежда Филаретовна фон Мекк почти разорена».
Последнее обстоятельство нельзя не учитывать, так как, быть может, именно ей композитор был обязан в значительной мере материальной свободой, позволявшей ему целиком отдаваться творчеству. И как знать, все ли из написанных им сочинений были бы созданы без сердечной, дружеской и столь эффективной постоянной помощи Надежды Филаретовны фон Мекк?
