В столицу Франции Петр Ильич приехал в семнадцатый раз. Во время своих путешествий он сознательно искал возможности посетить этот город. Но привлекала его там не столько красота улиц и бульваров, музеи и памятники, а прежде всего репутация города как признанного культурного центра Европы, центра искусства, где можно в бурном море противоречивых мнений почувствовать новые художественные идеи.
Конечно, многое изменилось с того далекого 1861 года, когда молодой Чайковский в качестве сопровождающего инженера Писарева приехал первый раз в Париж. Тогда там еще говорили о волшебных звуках поэта фортепиано Шопена и «дьявольской» игре Паганини, продолжали восторгаться блестящим пианизмом Листа, вспоминая его историческое состязание с виртуозом Тальбертом. В те годы весь Париж еще ходил на оперы Мейербера, поражавшие воображение пышностью и грандиозностью исторического фона, экзотичностью красок, впечатляющими массовыми сценами, драматическими контрастами, в которых легко можно почувствовать явную гиперболизацию. Теперь это отошло в прошлое.
Внимание парижан приковывала к себе «лирическая опера». Особый интерес вызвали постановки произведений Гуно, олицетворявшего новые веяния и изменившиеся вкусы публики. Правда, его «Фауст», премьера которого состоялась в «Лирическом театре» в 1859 году, попал на сцену «Гранд-Опера» лишь через десять лет после создания, но зато ко времени этого приезда Чайковского в Париж прошел уже более пятисот раз и стал знаменитым. Безусловным шедевром была признана и опера Бизе «Кармен», имевшая поначалу грустную судьбу. На премьере опера была освистана аристократической публикой, не пожелавшей видеть на подмостках героев из народа.
Теперь же оправдалось утверждение Чайковского, что «через десять лет «Кармен» будет самой популярной оперой в мире».
Бизе не суждено было стать свидетелем грандиозного успеха своего последнего творения: он скончался три месяца спустя после провала премьеры. Но Петр Ильич, оценивший оперу «Кармен» как «в полном смысле слова шедевр», прозорливо считал, что именно этому сочинению «суждено отразить в себе музыкальные стремления эпохи». Да и сам Бизе, декларируя меняющиеся художественные концепции и определяя грядущие перспективы, говорил, что «школа избитых рулад и лжи умерла — умерла навсегда! Похороним ее без сожаления, без волнения — и вперед!»
Прибывший в Париж Чайковский не мог не увидеть большие изменения не только в театральной, но и во всей музыкальной жизни страны. Целая плеяда новых французских композиторов искала для оперы пути к поэтичности, лиричности выражения чувств, к естественности сценических положений. И если рядом с произведениями Гуно и Бизе появились оперы «Манон» и «Вертер» Массне, «Самсон и Далила» Сен-Санса, балеты «Коппелия» и «Сильвия» Делиба, то в симфонической и камерной музыке утвердили себя Э. Лало и Э. Шабрие, В. д’Энди и Г. Форс, Л. Дюпарк и Э. Шоссон, другие, более молодые авторы, ставшие в скором времени провозвестниками «музыкального импрессионизма». В музыке импрессионизм только нарождался, в живописи же это течение уходило в прошлое.
Петр Ильич хорошо помнил первые картины Э. Мане, вызвавшие резкое неприятие и бурные споры, и скандальный характер выставок, где экспонировались картины К. Моне, О. Ренуара, Э. Дега, К. Писсарро и других художников этого направления. Как все изменилось! Теперь «отверженные» стали классиками, а цены на их картины, которые они создавали к дни отчаянной нужды, росли с поразительной быстротой.
Изменился и сам Париж. Из «города королей», приметой которого были дворцы и замки Бурбонов и Валуа, узкие улочки средневековья, он превратился в «город буржуа», смыслом и духом которого стала роскошь и богатство, комфорт и удовольствия. Но при этом что-то осталось неизменным: обаяние и изящество процветавшего во все времена искусства; особая манера поведения, совмещающая серьезность с остроумием и легкомыслием; забота о красоте и художественно-эстетической значимости города, а в целом то, что привело, несмотря на меняющиеся времена, к появлению уже тогда известного трюизма — «Париж всегда Париж».
Чайковский любил бродить по улицам и площадям Парижа, наблюдая то новое, что возникло за время его отсутствия, отмечая при этом и неизменность того, что являлось частью «музейного» облика французской столицы. Он неспешно прогуливался по проспекту Елисейских полей и дорожкам Тюильрийского сада, по площади перед Лувром, подымался на самый высокий холм Парижа — Монмартр, бывший традиционным пристанищем многих художников и литераторов, любовался, как и раньше, величественной Триумфальной аркой, во многом подражающей триумфальным воротам Септимия Севера в Риме. Неожиданно его внимание привлекло какое-то возводившееся сооружение: пройдя от арки по улице Клебер и свернув налево к Сене, он увидел леса и странные металлические конструкции. Именно в это время инженер Эйфель, преодолевший яростное сопротивление своему смелому проекту, возводил знаменитую башню — прославленный ныне символ французской столицы.
