Когда открылась консерватория, с сентября 1866 года Николай Григорьевич нанял себе другую квартиру, на углу Воздвиженки и проезда Арбатских ворот, во флигеле, который находился рядом с консерваторией. Вместе с ним переехал и Петр Ильич. Через четыре месяца к ним присоединился Герман Ларош. «Такое близкое соседство, — по словам Кашкина, — Чайковскому было, конечно, очень приятно, тем более что в часы работы соседи, благодаря удобству квартиры, не мешали друг другу». С 1868 года Петр Ильич вместе с Николаем Григорьевичем переехал в квартиру на Знаменке, которая была удобнее тем, что комната композитора помещалась этажом выше и соединялась внутренней лестницей с комнатой хозяина квартиры, хотя и на Воздвиженке и на Знаменке Петру Ильичу было не совсем удобно заниматься. Ежедневно он бывал один или с Ларошем и Кашкиным на Театральной площади в магазине Улитина, где просматривал газеты, а превосходную, по его словам, библиотеку нашел в Коммерческом клубе. Но чаще всего они бывали в трактире Барсова, где могли познакомиться с толстыми журналами, в том числе «Современником» и «Отечественными записками».
И только лишь когда — через четыре года — консерватория в 1870/71 учебном году переехала с Воздвиженки на Никитскую, постоянное место своего обитания, Петр Ильич отважился жить самостоятельно. Он снял собственную квартиру в доме на Спиридоновке, близ Гранатного переулка. В 1872 году он переезжает на другую, показавшуюся ему более удобной, — она помещалась на втором этаже небольшого двухэтажного особняка на Кудринской площади. Друзья спрашивали:
— Что же, хорошая квартира?
— Да, — весь оживляясь, радостно говорил Петр Ильич, — замечательно, уютно, такая маленькая, низенькая, темненькая, ничего не видно, такая прелесть!
«Заметьте, это сказано было без всякой иронии…» — вспоминала дочь Кашкина.
Наступили долгожданные каникулы после первого года преподавания в Московской консерватории. Петр Ильич провел две недели из них в Петербурге, что было ему «несказанно приятно». И лишь одно событие омрачило радость встречи с родными.
Однажды, завтракая в кафе, он взял в руки свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей», привычным взглядом отыскал раздел музыкальной критики. То, что он прочел, заставило его испытать самое горькое разочарование: один из членов балакиревского кружка, композитор и весьма эмоциональный критик Цезарь Кюи разразился чрезвычайно ядовитой статьей в его адрес: «Консерваторский композитор г. Чайковский — совсем слаб. Правда, что его сочинение (кантата) написано в самых неблагоприятных обстоятельствах: по заказу, к данному сроку, на данную тему (ода Шиллера «К радости», на которую написан финал Девятой симфонии Бетховена) и при соблюдении известных форм. Но все-таки если б у него было дарование, то оно бы хоть где-нибудь прорвало бы консерваторские оковы».
Для впечатлительного Чайковского, только начинающего свой путь в искусстве, такая рецензия была поистине страшным ударом. Выбежав из кафе, он до вечера бродил по городу, не будучи в состоянии успокоиться и забыть столь резкие и несправедливые слова…
Но уже на пятый день по возвращении в Москву он получил письмо от Лароша, находившегося в то время в Петербурге:
Эти слова не могли не вызвать у композитора прилива уверенности в своих силах.
Музыкальная жизнь Москвы в это время была не столь разнообразна, как в Петербурге. Звучала только музыка камерно-инструментальная (квартетная) и камерно-вокальная (романсы, песни), которая исполнялась в различных дворянских и купеческих домах. Да и симфонического оркестра в Москве тогда не было — разве что студенческий оркестр университета. В отличие от Петербурга в Москве не было таких оркестровых и хоровых коллективов, которые могли бы проводить циклы симфонических концертов, исполнять симфоническую музыку более или менее постоянно.
