Музыкальная жизнь Москвы — не только артистических, консерваторских кругов, но и широкой интеллигенции — оживилась в декабре 1867 года, когда по приглашению руководства РМО на гастроли в Россию приехал Гектор Берлиоз. В Москве концерт его, состоявшийся в грандиозном помещении Экзерциргауза (Манежа), собрал более десяти тысяч слушателей. Публика в зале представляла почти все слои общества. Приходили даже крестьяне — бывшие крепостные музыканты князя Голицына: ведь билеты стоили от трех рублей до двадцати копеек. Петр Ильич присутствовал на двух концертах, в которых прославленный автор «Траурно-триумфальной симфонии», «Реквиема» и драматической симфонии «Ромео и Джульетта» дирижировал сочинениями не только своими, но и сочинениями Генделя, Бетховена. Трогательнее же всего для московской публики (и для сердца Чайковского) было исполнение огромным хором в количестве семисот человек знаменитого «Славься!» из оперы Глинки «Жизнь за царя».
На следующий день в консерватории давался торжественный обед в честь французского композитора. Собравшиеся восторженно приветствовали Берлиоза. После выступлений Рубинштейна и Одоевского, как вспоминает Кашкин, «Петр Ильич сказал прекрасную речь по-французски, в которой со свойственным ему энтузиазмом сделал высокую оценку заслуг нашего парижского гостя».
«Я бы хотел только объяснить вам, — говорил Чайковский, — как важен для консерватории самый факт его пребывания между нами… Ту мощь, то высокое техническое совершенство, которыми отличаются сочинения Берлиоза, он почерпнул из тщательного изучения музыкального искусства, из анализа творений предшествующих ему великих художников. Прежде создания своих высоких произведений, он умел преклоняться перед чужими. Чтобы сделаться великим, он умел быть смиренным… Я предлагаю украсить одну из стен этой залы портретом Гектора Берлиоза. Пусть наша консерватория возьмет себе девизом имя Берлиоза, а это прекрасное имя значит: скромность, труд, гений».
Музыка Берлиоза интересовала Чайковского и раньше. Но теперь, когда он увидел за дирижерским пультом ее творца, он с глубоким вниманием отнесся к личности композитора — уже стареющего артиста, к тому же страдающего тяжелым недугом. Когда ему доведется слушать произведения Берлиоза, он каждый раз будет вспоминать концерты в Москве и встречу на торжественном обеде в консерватории. Не раз будет писать о его музыке в музыкальных обзорах, своих дневниках, размышляя о воздействии музыки Берлиоза на слушателя.
«Берлиоз представляет в истории искусства явление столь же яркое, сколько и исключительное… Во многих отношениях он открыл новые пути своему искусству, но вместе с тем не стал во главе новой школы и не породил ни одного подражателя своему стилю… как ни замечательны некоторые стороны берлиозовского творчества, как ни резко выделяется его симпатичная личность в ряду знаменитейших музыкантов нашего века… его музыка никогда не проникнет в массы, никогда не сделается общим достоянием публики в том смысле, как это уже случилось с Моцартом, Бетховеном, Шубертом, Шуманом, Мендельсоном, Мейербером, как это непременно будет впоследствии с Вагнером…».
Может быть, творчеству Берлиоза потому уготована трудная судьба, размышлял Петр Ильич, что «искусство гармонизации, столь необходимое для богатого развития основных мыслей, вовсе не давалось Берлиозу. В его гармонии есть что-то уродливое и подчас невыносимое для тонко организованного уха, в ней слышится какая-то болезненная несвязанность, отсутствие природного чутья, угловатость, непоследовательность голосоведения, которые препятствуют его сочинениям непосредственно влиять на музыкальное чувство слушателя».
Да, нельзя не признать, что «Берлиоз действует на воображение; он умеет занять и заинтересовать, но редко умеет тронуть. Бедный по части мелодического вдохновения, лишенный тонкого чувства гармонии, но одаренный поразительною способностью фантастически настраивать слушателя, Берлиоз всю свою творческую силу устремил на внешние условия музыкальной красоты. Результатом этого стремления были те чудеса оркестровки, та неподражаемая красивость звука, та картинность в музыкальном воспроизведении природы и фантастического мира, в которых он является тонким, вдохновенным поэтом, недосягаемым великим мастером».
Восторженный прием публики, теплое отношение музыкантов и видных деятелей искусства — Стасова в Петербурге и Одоевского в Москве — вдохновили и поддержали французского композитора. Из Парижа он писал Владимиру Федоровичу: «Я совершенно сражен болезнью и не знаю, как я еще живу. Только Вы и Стасов поддерживаете меня тем, что вы для меня делаете, потому что вы не забываете меня. Я стольким обязан вам лично…» В другом же письме он говорил о том, что «через пять или десять лет русская музыка завоюет все оперные сцены и концертные залы Европы. Все, что я видел и слышал в России, произвело на меня большое впечатление, я глубоко ценю вашу молодую школу, которая бесспорно займет одно из первых мест…».
