Хотя Петра Ильича, без сомнения, радовал успех его произведений у московской публики, он не прекращал постоянной напряженной работы. Если же случалось, что в какой-то момент у него не было сюжета или темы для творческого выражения, то он мучительно искал их. Поэтому, когда на концерте звучали трагические аккорды фантазии «Фатум», дома на столе лежали раскрытые нотные страницы уже начатой трехактной оперы «Ундина». Петр Ильич занимался ею, по его словам, «очень усердно». В апреле уже были готовы черновые эскизы, а к июню вся опера была оркестрована и представлена в театр. Но дирекция императорских театров не приняла «Ундину» к постановке. Вторая опера Чайковского никогда не будет поставлена на сцене, и спустя четыре года композитор уничтожит партитуру.
Горестная весть пришла в Россию: в марте 1869 года в Париже скончался Гектор Берлиоз. На экстренном симфоническом собрании РМО в его память Чайковский слушал Реквием великого композитора. Совсем недавно, когда Петр Ильич был в Париже, он был еще жив… А сейчас, словно монумент своему создателю, возносится ввысь его музыка — величественная, как готический собор. «Как эта вещь хороша!» — поделился своим восторгом Чайковский с Балакиревым.
Общие художественные интересы и взаимная симпатия согревали крепнущие дружеские отношения Чайковского и Балакирева. Поэтому, когда пришло известие об отстранении Мидия Алексеевича от управления концертами РМО в Петербурге, Петр Ильич принял эту весть с возмущением и 4 мая 1869 года в «Современной летописи» поместил гневную отповедь в адрес дирекции Русского музыкального общества. Он писал: «Чем менее этот артист найдет поощрение в тех сферах, откуда обрушился на него декрет об остракизме, тем с большим сочувствием отнесется к нему публика… г. Балакирев может теперь сказать то, что изрек отец русской словесности, когда получил известие об изгнании его из Академии наук: «Академию можно отставить от Ломоносова, — сказал гениальный труженик, — но Ломоносова от Академии отставить нельзя».
Статья Чайковского произвела на прогрессивную часть общества и на членов балакиревского кружка, как вспоминал Римский-Корсакоз, «самое приятное впечатление своею теплотою и сильным тоном». Как Чайковский, приезжая в Петербург, не упускал возможности повидать Балакирева, так и Милий Алексеевич в свою очередь, посещая Москву, искал встречи с Петром Ильичем. Одна из них, в августе 1869 года, оказалась для Чайковского поистине счастливой.
Они встретились втроем — Чайковский, Балакирев и Кашкин — и решили провести досуг в Подмосковье. Общение с природой всегда затрагивало какие-то особые струны в чуткой душе Петра Ильича. И в этот раз он шел рядом со своими друзьями, вдыхая неповторимый аромат леса, в котором смешались запахи нагретой листвы, сосновой хвои и оставшихся после зимы прелых листьев. Беседуя с друзьями, Чайковский временами уходил в себя; вновь, как мираж, возникали воспоминания об ушедшей навсегда любви… Вдруг Балакирев, решительно и настойчиво вовлекая Чайковского в разговор, предложил композитору шекспировский сюжет — «Ромео и Джульетта» — для программного симфонического произведения — увертюры. От неожиданности Чайковский остановился… Ведь на эту тему уже написана драматическая симфония Берлиоза и опера Гуно; Беллини создал оперу под названием «Монтекки и Капулетти». Петра Ильича охватило волнение: вот тот сюжет, который так созвучен его настроению, и неважно, что любовная драма двух юных сердец уже нашла свое воплощение в музыке других композиторов. Он напишет ее по-своему — так, как он ее чувствует!
Увидев, что Петр Ильич загорелся его идеей, Милий Алексеевич, как обычно, в силу своего темперамента и искренней заинтересованности принялся составлять драматургический план увертюры, стараясь учесть все детали сюжета. Однако Чайковский не сразу принялся за сочинение музыки: «Ундина» отняла много сил, к тому же осмысление шекспировского сюжета требовало времени и размышлений.
Прошло чуть больше месяца со дня памятной прогулки, и композитор приступил к работе над увертюрой. Когда он начал сочинять первые такты этой музыкальной драмы, то уже знал, что в Москву на очередные гастроли приезжает итальянская труппа, а с ней и Дезире Арто.
Полный тревожных предчувствий, Петр Ильич пишет брату Анатолию: «Скоро мне предстоит свидание с Арто, она здесь будет на днях, и мне, наверное, придется с ней встретиться… Эта женщина сделала мне много вреда… но тем не менее меня влечет к ней какая-то необъяснимая симпатия до такой степени, что я начинаю с лихорадочным нетерпением поджидать ее приезда». И вскоре он сообщает сестре: «Приехала в Москву моя бывшая невеста…»
