К счастью, в течение первых дней после неожиданного и печального для Чайковского известия происходили события столь значительные, что они не только отвлекли Петра Ильича от тяжелых переживаний, но даже дали ему уверенность и ощущение собственной значимости в том главном, ради чего он жил. Буквально через два-три дня в пурпурно-золотом зале Большого театра состоялась долгожданная премьера его первой оперы — «Воевода». 30 января 1869 года стало днем рождения еще одного русского оперного композитора. Спектакль очень понравился публике: под рукоплескания и овации автор пятнадцать раз выходил на сцену. Да и сам он тогда считал, что опера «имела блестящий успех». Радовался автор либретто А. Н. Островский, радовались и друзья молодого композитора. Отмалчивался и как-то странно держал себя Ларош, мнение которого Петр Ильич хотел бы знать в первую очередь. Неделю спустя он с удивлением прочел в «Современной летописи»: «РЛузыка г. Чайковского, колеблющаяся между немецким (преобладающим) и итальянским стилями, более всего чужда русского отпечатка… Опера Чайковского богата отдельными музыкальными красотами. Но в общем драматическом ходе она обличает в композиторе ограниченную способность применять к разнообразным задачам слова и ситуации, отсутствие русского народного элемента и неумение или, вернее, нежелание подчинить оркестр голосам и выяснить последние не для эгоистических, виртуозных целей, а ради требования поэтического смысла» и т. д.
Пройдет десять лет, и Чайковский, всегда критически разбиравший свои работы по прошествии времени, скажет о себе с чрезмерной суровостью: «…«Воевода», без всякого сомнения, очень плохая опера».
Тогда же он ждал от своего друга и подлинно глубокого анализа своей музыки и человеческой поддержки, которая была столь необходима: ведь это первая опера в его жизни. Особенно непонятны и обидны для Петра Ильича были несправедливые оценки и обвинение в отсутствии в его музыке русского народного элемента и фольклора. За предельной «принципиальностью» он почувствовал какое-то недоброжелательство и, похоже, личный выпад. За сим последовало объяснение, удивительное и странное после стольких лет дружбы — почти «на пистолетах»:
— Вы получили, Петр Ильич, мою статью? — спросил не совсем дружеским тоном Ларош.
— Да, я получил ее, — ответил Чайковский и тут же добавил: — Изорвал и бросил в печку, как вы того заслуживаете, — закончил он твердо.
Чайковский, при всей мягкости, в сложных и острых жизненных ситуациях всегда проявлял удивительную самостоятельность и мужество. Когда возникла необходимость переезда из Петербурга, где он прожил пятнадцать лет и где были его родные, в Москву, он не колебался, так как в Москве увидел перспективы развития своего дарования и пути становления собственного композиторского стиля. Столь же определенно Петр Ильич прореагировал и на не совсем мотивированную резкую критику своего друга, которому долго не мог простить такой небрежности в глубоких и доверительных личных отношениях.
Лишь через два года друзья смогут до конца разобраться, кто прав, а кто виноват. Но, вновь объединившись после этой размолвки, они пойдут по жизни вместе как друзья и единомышленники до самого ее конца.
…Опера «Воевода» в течение месяца после премьеры прошла на сцене Большого театра еще три раза, а 15 февраля 1869 года под управлением Н. Г. Рубинштейна состоялось первое исполнение и другою его нового сочинения — симфонической поэмы «Фатум».
Петр Ильич с вниманием, трепетом и с почти физическим напряжением вслушивался в музыку. Предчувствия, столь явно прозвучавшие в поэме, сбылись: фатум оказался сильнее мечты о счастье. Нетрудно представить, какие мысли и воспоминания нахлынули на автора, когда он слушал свой «Фатум», где каждый аккорд напоминал о недавно прочувствованном и пережитом. Поэтому едва ли он мог тогда взглянуть на эту работу со свойственным ему критическим к себе отношением. «Пишу тебе это письмо ночью после концерта… — сообщал Петр Ильич брату Анатолию. — Исполнялась в первый раз моя фантазия «Фатум». Это, кажется, лучшее, что я до сих пор написал, по крайней мере, так говорят другие». Его друзья, конечно же, почувствовали, что композитор «вложил» себя в эту музыку, а потому их не могла не тронуть ее драматичность, за которой они угадывали и приметы автобиографические. Но была ли поэма «Фатум» действительно лучшим из того, что было написано?
Разумеется, Первая симфония «Зимние грезы» была наиболее ярким сочинением тех лет. Только теперь мы воспринимаем ее в ряду симфоний, из которых последняя — недосягаемый шедевр мирового симфонизма.
А что же «Фатум»? Приходится признать, что эта фантазия, отразив, по всей видимости, драматический этап жизни автора, в тот период была ему просто дороже и ближе. Поэтому композитор оценил ее столь высоко и, по существу, предвзято. Пройдет немного времени, и Чайковский разочаруется в своем сочинении, которое когда-то посчитал лучшим из того, что было сделано, и уничтожит его, использовав лишь небольшую медленную, лирическую ее часть в опере «Опричник».
