Гастроли закончились. Вся труппа итальянской оперы, а вместе с ними и Дезире Арто, направлялась дальше — в Варшаву. Предвидя немалые трудности в предстоящей совместной жизни, под влиянием многочисленных советчиков, влюбленные не стали делать последнего, окончательного шага в Москве. Они договорились, что летом Петр Ильич приедет в имение Арто близ Парижа и там, отрешившись от повседневности и суеты, они решат свою судьбу.
Чайковский провожал Арто. Поезд был уже подан. Обняв Петра Ильича, она не шевелилась, думая о чем-то своем… Может быть, вспоминала минуты счастья, а может быть, молчала потому, что боялась сказать правду — принятое ею новое, иное решение. Затем она вошла в вагон, и через минуту Петр Ильич увидел ее у окна. Время как будто остановилось — они смотрели друг на друга. Раздался длинный гудок паровоза, поезд тронулся. Словно что-то предчувствуя, Чайковский долго глядел ему вслед.
Петр Ильич покинул перрон не сразу. В нем теснились противоречивые мысли и чувства. Уверенность в счастье, о котором мечтал, постепенно таяла, но надежда все еще оставалась.
Был январь 1869 года. В Большом театре после отъезда итальянской труппы каждый день шли репетиции и спевки оперы «Воевода». Автор не раз помогал певцам и хору в разучивании партий. «Опера идет покамест плохо, — оценивал Петр Ильич этот этап постановочной работы, — но все относятся к ней с большим старанием, так что можно надеяться на порядочные результаты». Согретый вниманием к себе со стороны артистов и музыкантов театра, находясь в состоянии творческого подъема в связи с постановкой «Воеводы», композитор начал сочинять следующую оперу. Это была «Ундина» на сюжет немецкого романтика Фридриха де Ламотт Фуке в переводе В. А. Жуковского. Либретто оперы написал В. А. Соллогуб. В течение января им было сделано немало музыкальных эскизов и созрел общий драматургический план произведения. Работа явно спорилась. Не было только писем от Дезире. Чайковский начинал все сильнее сомневаться в благополучии своих личных планов, и сердце его сжималось. За него переживали и родные в Петербурге.
Понимая их волнение, он сдержанно сообщает брату Анатолию: «Касательно известного тебе любовного пассажа, случившегося со мной в начале зимы, скажу тебе, что очень сомнительно, чтоб мое вступление в узы Гименея состоялось. Это дело начинает несколько расстраиваться». Как видно, надежда постепенно оставляла его. Вероятно, он думал, что время понемногу успокоит чувства и спустя много месяцев, а может быть и лет, каждый из них сам решит свою судьбу. Но то, что он узнал уже через несколько дней, потрясло его своей абсолютной неожиданностью.
Придя домой, он застал там Рубинштейна, который сообщил ему, что в Варшаве Арто вышла замуж за певца-баритона Мариано Падилья-и-Рамос.
— Ну не прав ли я был, — с пафосом изрек Николай Григорьевич, — когда говорил тебе, что не ты ей нужен в мужья?! Вот ей настоящая партия, а ты нам, пойми, нам, России нужен, а не в прислужники знаменитой иностранке.
Ответа на свою, наверное, искреннюю; но высокопарную тираду Рубинштейн не услышал. Чайковский побледнел и молча вышел.
Петр Ильич глубоко переживал разрыв, но совсем не так, как думали друзья, расстроившие помолвку. «Через несколько дней его уже узнать нельзя было». Внешне «опять довольный, спокойный и всецело занятый одной заботой — творчеством», — вспоминает артист Большого театра де Лазари. А сам композитор в это время признается: «…единственное спасение в душевном горе — это работа». Целиком отдавшись творчеству, Чайковский старался успокоить свое страдающее сердце.
«Нужно знать подробности наших отношений с ней, чтобы иметь понятие о том, до какой степени эта развязка смешна», — пишет Чайковский брату Модесту, который с каждым годом становился для него все более духовно близким. Действительно, подробности почти трехмесячного его знакомства со знаменитой певицей, в результате которого они стали женихом и невестой, приводят к одной мысли: Арто не просто поддалась нажиму многочисленных «советчиков». А может быть, «доброжелатели» и «советчики» поведали ей о том, что жених имел «потерянную репутацию» и страдал тайным пороком, о котором поговаривали в Москве как о дурной наклонности.
