Работа над Концертом началась год назад в Москве и захватила композитора целиком: «…весь погружен в сочинение фортепианного концерта, — пишет он брату Анатолию и добавляет: — …Дело идет очень туго и плохо дается». Через несколько дней такое же письмо он направляет и Модесту: «…всей душой погряз в сочинении фортепианного концерта; дело подвигается, но очень плохо». Думается, признания Петра Ильича о трудности работы над сочинением связаны не только с тем, что он впервые прикоснулся к сложному жанру инструментального концерта. Скорее всего, они были связаны с масштабностью самой задачи: создать такое концертное произведение, в котором фортепиано и оркестр в многообразных и разнохарактерных диалогах выразили бы все свои тембровые и технические возможности, участвуя в драматическом взаимодействии и противоборстве по принципам симфонического развития. Здесь в определенной мере он продолжил традиции Бетховена. Он понимал, что композиторы-романтики — Шопен, Шуман, Мендельсон — во многом нарушили равновесие между оркестром и фортепиано, отдавая приоритет фортепиано, а оркестру оставляя лишь малоинтересную функцию аккомпанемента. Лист вновь возродил значение симфонического оркестра как полноправного «собеседника» солирующего рояля. Но, однако, ему не удалось достичь в целом глубины классического симфонизма. Чайковский же пошел по пути персонализации взаимодействующих в диалоге сторон: образы лирического плана создает и выражает фортепиано, особенно в сольных монологах-каденциях, а оркестр воплощает впечатления и чувства общего характера, зарисовки природы, жанрово-бытовые картинки.
Это произведение стало, по общему мнению, одним из самых жизнеутверждающих и оптимистических в мировой музыкальной классике.
Первый концерт для фортепиано с оркестром Чайковского сразу завоевал огромную популярность в Европе и Америке. Характерно, что именно далеко за океаном, где о русской музыке имели лишь смутное представление, впервые исполненное сочинение было включено в концерты еще пять раз. При этом на каждом из них финал исполнялся по требованию публики дважды! Бюлов с восторгом рассказывал автору о колоссальном успехе сочинения у американской аудитории.
Через три недели после петербургской премьеры Концерт под управлением Н. Г. Рубинштейна прозвучал и в Москве. На этот раз солирующую партию исполнил ученик Петра Ильича — девятнадцатилетний Сергей Танеев. Его игра особенно понравилась учителю. Мало кто знал тогда, что Концерт, вышедший вскоре из печати с посвящением Бюлову, сначала был посвящен его создателем Н. Г. Рубинштейну.
Работая над сочинением, композитор связывал свое новое детище с именем Николая Григорьевича, которого чтил и ценил как музыканта и друга и которому, естественно, первому принес рукопись. Каково же было его удивление, когда Николай Григорьевич, проиграв Концерт, подверг его и в целом и в отдельных деталях суровой критике, скорее походившей на разгром. Даже привыкший к серьезным замечаниям коллег и частому недоброжелательству прессы автор не смог скрыть чувства обиды на то, что Николай Григорьевич выразил свою «неапробацию очень недружеским, обидным способом».
Сейчас трудно себе представить, почему Рубинштейну в первый раз так не понравилось сочинение, ставшее по-своему эталоном в жанре фортепианного концерта. Подобная оценка, с чрезмерными эмоциональными всплесками, была чрезвычайно обид-п.| автору, и он, отчасти под влиянием чувства горечи, а также из искреннего уважения и симпатии к Бюлову, посвятил замечательному пианисту и дирижеру свой Концерт, вскоре ставший известным поистине во всем мире.
В истории развития дирижерского искусства и симфонического исполнительства имя Ганса фон Бюлова занимает особое место. Пожалуй, именно с его артистической деятельности и деятельности появившегося несколько позже на концертной эстраде другого выдающегося руководителя оркестра, Артура Никита, и началось становление дирижерской профессии как еще одного очень важного и самостоятельного направления музыкального исполнительства. Не случайно позднее известный немецкий дирижер Феликс Вейнгартнер писал, что именно Бюлову, «а не тем великим композиторам, которые в то же время были крупными дирижерами, мы обязаны укреплением и распространением взгляда на дирижирование как на искусство, а не на ремесло».
