Чайковский полностью

Однако гармония взаимопонимания и общности оценок не всегда была полной. Случалось, что Чайковский и фон Мекк не сходились во мнениях. Петр Ильич упорно отстаивал свою точку зрения, не считаясь с тем, кто противостоит ему: будь это высокоодаренный композитор и дирижер Балакирев, или всем известный писатель Лев Толстой, или богатая меценатка и его сердечный друг Надежда Филаретовна фон Мекк. Так произошло летом 1877 года. Надежда Филаретовна ответила на полное воодушевления письмо Чайковского, в котором он сообщил ей, что с радостью принимается за сочинение новой оперы, «Евгений Онегин», и что, по его мнению, «текст Пушкина будет действовать» на него «самым вдохновляющим образом». Она с уверенностью писала, что «музыка будет гораздо выше сюжета» и что «из поэтов той школы я люблю только Лермонтова». Петр Ильич не смог сдержаться.

«Нс могу понять… — с твердым убеждением обращался композитор к Н. Ф. фон Мекк, задетый ее холодным и непонятным для него отношением к любимому им поэту, — каким образом, любя так живо и сильно музыку, Вы можете не признавать Пушкина, который силой гениального таланта очень часто врывается из тесных сфер стихотворчества в бесконечную область музыки. Это не пустая фраза. Независимо от существа того, что он излагает в форме стиха, в самом стихе, в его звуковой последовательности есть что-то, проникающее в самую глубь души. Это что-то и есть музыка».

Чайковский искренне любил поэзию. В поэтическом творчестве он ценил не только красоту мысли и стиха, но и его музыкальность, а точнее, музыку слова. Но пушкинская поэзия была для Чайковского неизмеримо большим: в ней он слышал и ощущал и гениальность мысли в несравненном ее выражении, и удивительную музыкальность стиха, и, что он ценил чрезвычайно высоко, подлинно национальную, народную природу самого творчества великого поэта. Поэтому в письме он с такой горячностью встал на защиту того, кого все передовые русские люди считали гордостью России.

Думается, что Петр Ильич сознавал недостаточную подготовленность своей заочной собеседницы к серьезным профессиональным оценкам в разнообразных областях искусства. Следует учесть также, что, вероятно, не каждое ее мнение сложилось самостоятельно. Но, какие бы разногласия в мнениях ни возникали между друзьями, они, безусловно, растворялись на фоне сердечных, доверительных отношений, сложившихся сразу и дававших им обоим удовлетворение и радость. Надежда Филаретовна, видимо, считала, что благодаря Чайковскому и его музыке ее жизнь наполнилась новым смыслом.

Однажды она откровенно призналась Чайковскому, что порой даже ревновала его «самым непозволительным образом: как женщина — любимого человека». Фон Мекк бесконечно дорожила общением с Чайковским, откровенностью и искренностью их переписки. Для Петра Ильича добрая дружба и участие корреспондентки были, вероятно, не менее ценны; поэтому переписка их не прекращалась.

Партитуру Четвертой симфонии Чайковский закончил в самом конце 1877 года. На первой странице симфонии, на чистом поле над нотными строчками рукой автора начертано:

Симфония № 4

Посвящается моему лучшему другу

Посвящая симфонию Н. Ф. фон Мекк, он поведал своему другу о тех размышлениях, которые привели его к созданию этого драматического сочинения. В их переписке со всей ясностью выражена идея произведения, его смысл и композиционная структура. Особенно подробно его концепция изложена в пространном письме к Надежде Филаретовне, где Чайковский вместе с описанием, дающим полное представление об архитектонике симфонии, приводит даже и наиболее характерные и важные музыкальные темы.

«Вы спрашиваете меня, — пишет Петр Ильич, — есть ли определенная программа этой симфонии? Обыкновенно, когда по поводу симфонической вещи мне предлагают этот вопрос, я отвечаю: никакой!..

Но музыкальная исповедь души, на которой многое накипело и которая по существенному свойству своему изливается посредством звуков».

Далее композитор вновь старается определить то волшебное человеческое свойство, позволяющее вызывать вдохновение, столь необходимое для творческого процесса. Он достаточно подробно анализирует кульминации и вполне логичные перепады в эмоциональном напряжении художника во время создания произведения искусства. Он считает, что «если б то состояние души артиста, которое называется вдохновением и которое я сейчас пытался описать Вам, продолжалось бы беспрерывно — нельзя было бы и одного дня прожить. Струны лопнули бы, и инструмент разбился бы вдребезги! Необходимо только одно: чтоб главная мысль и общие контуры всех отдельных частей явились бы не посредством искания, а сами собой, вследствие той сверхъестественной, непостижимой и никем не разъясненной силы, которая называется вдохновением».