Вдохновение, безусловно, не покидало Чайковского при сочинении Четвертой симфонии. Она стала ярчайшим явлением в его творчестве. В наибольшей мере, чем все предыдущие работы композитора, симфония в совершенном и концентрированном виде выразила характерные музыкально-драматические принципы и эстетическое мировоззрение ее автора.
Продолжая диалог с Надеждой Филаретовной, композитор писал: «В нашей симфонии программа есть, т. е. возможность словами изъяснить то, что она пыталась выразить, и Вам, только Вам одним, я могу и хочу указать на значение как целого, так и отдельных частей его». Действительно, только ей, другу и почитательнице своего таланта, он столь подробно и доверительно изложил суть этого фундаментального и по-своему философского сочинения.
«Интродукция есть зерно всей симфонии, безусловно, главная мысль». Здесь на двух прочерченных от руки нотных строчках автор записывает первые шесть тактов симфонии, в которых слышится, как и в Пятой симфонии Бетховена, неумолимая власть судьбы. «Это фатум, — поясняет Чайковский, — это та роковая сила, которая мешает порыву к счастью дойти до цели, которая ревниво стережет, чтобы благополучие и покой не были полны и безоблачны, которая, как дамоклов меч, висит над головой и неуклонно, постоянно отравляет душу. Она непобедима, и ее никогда не осилишь. Остается смириться и бесплодно тосковать».
Петр Ильич приводит в письме две строчки с пятью тактами музыки главной музыкальной темы-мелодии: «Безотрадное и безнадежное чувство делается все сильнее и более жгуче. Не лучше ли отвернуться от действительности и погрузиться в грезы».
«О, радость! по крайней мере сладкая, нежная греза явилась, — комментирует далее автор. — Какой-то благодатный человеческий образ пронесся и манит куда-то», — здесь записаны еще четыре такта музыки, словно бы растворяющей мысли и чувства в сладостных мечтах. «Как хорошо! Как далеко уж теперь звучит неотвязная первая тема аллегро! Но грезы мало-помалу охватили душу вполне. Все мрачное, безотрадное позабыто. Вот оно, вот оно счастье!» «…Нет, это были грезы, и фатум пробуждает от них» — и снова фрагмент музыки, в которой сразу узнается основная тема симфонии, тема неумолимой судьбы, рока.
«Итак, — заключает Чайковский, — вся жизнь есть непрерывное чередование тяжелой действительности с скоропреходящими сновидениями и грезами о счастьи… Пристани нет. Плыви по этому морю, оно не охватит и не погрузит тебя в глубину свою. Вот приблизительно программа первой части».
Именно первая часть — важнейшая в четырехчастной симфонии. В ней заключено основное смысловое содержание произведения, главная мысль, философская концепция автора и наибольшее эмоционально-психологическое напряжение. Поэтому она оказалась намного продолжительнее остальных. Не случайно Танеев отметил, что первая часть «несоизмеримо длинна сравнительно с остальными частями», и даже высказывал мнение о случайности присоединения к ней других частей. Но это не так. В этой необычной архитектонике — подлинное новаторство Чайковского, сумевшего сразу ввести слушателя в полную психологического напряжения инструментальную драму, где ощущается огромный накал страстей, вся гамма человеческих переживаний и горькие раздумья самого композитора.
«Вторая часть выражает другой фазис точки. Это то меланхолическое чувство, которое является вечерком, когда сидишь один, от работы устал, взял книгу, но она выпала из рук. Явились целым роем воспоминания. И грустно, что так много уж было да прошло, и приятно вспоминать молодость. И жаль прошлого, и нет охоты начинать жизнь сызнова. Жизнь утомила…
Третья часть не выражает определенного ощущения. Это капризные арабески, неуловимые образы, которые проносятся в воображении… На душе не весело, но и не грустно. Ни о чем не думаешь: даешь волю воображению, и оно почему-то пустилось рисовать странные рисунки… Среди них вдруг вспомнилась картинка подкутивших мужичков и уличная песенка… Потом где-то вдали прошла военная процессия. Это те совершенно несвязные образы, которые проносятся в голове, когда засыпаешь…
Четвертая часть. Если ты в самом себе не находишь мотивов для радости, смотри на других людей. Ступай в народ. Смотри, как он умеет веселиться, отдаваться безраздельно радостным чувствам. Картина праздничного народного веселья. Едва ты успел забыть себя и увлечься зрелищем чужих радостей, как неугомонный фатум опять является и напоминает о себе. Но другим до тебя нет дела. Они даже не обернулись, не взглянули на тебя и не заметили, что ты одинок и грустен. О, как им весело! Как они счастливы, что в них все чувства непосредственны и просты. Пеняй на себя и не говори, что на свете грустно. Есть простые, но сильные радости. Веселись чужим весельем. Жить все-таки можно», — заключая свое письмо, делает вывод композитор.
