Чайковский полностью

10 сентября, уже из Москвы, Петр Ильич разъяснил брату причину своего твердого решения: «Итак, вот теперь полтора месяца, что мы с тобой расстались, но мне кажется, как будто с тех пор прошло несколько столетий. Я много передумал за это время о себе и о моей будущности. Результатом всего этого раздумывания вышло то, что с нынешнего дня я буду серьезно собираться вступить в законное брачное сочетание с кем бы то ни было. Я нахожу, что мои склонности суть величайшая и непреодолимая преграда к счастью, и я должен всеми силами бороться со своей природой… Я сделаю все возможное, чтобы в этом же году жениться, а если на это не хватит смелости, то, во всяком случае, бросаю навеки свои привычки». Спустя неделю он снова возвращается к этой проблеме: «В этом деле я не намерен торопиться, и будь уверен, что если я на самом деле свяжусь с женщиной, то сделаю это весьма осмотрительно». «Есть люди, которые не могут меня презирать за мои пороки только потому, что они меня стали любить, когда еще не подозревали, что я, в сущности, человек с потерянной репутацией. Сюда относится, например, [сестра] Саша! Я знаю, что она о всем догадывается и все прощает. Таким же образом относятся ко мне очень многие любимые или уважаемые мной личности. Разве ты думаешь, что мне не тяжело это сознание, что меня жалеют и прощают, когда, в сущности, я ни в чем не виноват! И разве не убийственна мысль, что люди, меня любящие, иногда могут стыдиться меня! А ведь это сто раз было и сто раз будет. Словом, я хотел бы жениться или вообще гласной связью с женщиной зажать рты разной презренной твари, мнением которой я вовсе не дорожу, но которая может причинять огорчения людям, мне близким… Осуществление моих планов новее не так близко, как ты думаешь. Я так заматерел в своих привычках и вкусах, что сразу бросить их, как старую перчатку, нельзя. Да притом я далеко не обладаю железным характером и после моих писем к тебе уже раза три отдавался силе природных влечений», — писал он Модесту Ильичу 28 сентября. Однако судьбе было угодно ускорить события.

Весна 1877 года была ранняя и теплая. Снег быстро сошел. И люди и природа радовались ясному и ласковому солнцу. Он пребывал тогда — Петр Ильич это хорошо помнил — в приподнятом и радостном состоянии духа. Как раз в это время, в самом конце апреля, он получил неожиданное письмо от Антонины Ивановны Милюковой, выпускницы консерватории по классу фортепиано, которую он, конечно же, встречал, но вниманием не удостаивал. Письмо было несколько сумбурным: она страстно признавалась ему в любви…

Петр Ильич ответил ей очень корректно, однако однажды в первых числах мая, встретив своего товарища, пианиста и педагога Э. Л. Лангера, начал расспрашивать его о Милюковой, которая несколько лет назад была его ученицей. Характеристика оказалась неожиданно лаконичной и чрезвычайно нелестной. Какое-то неясное чувство отчуждения и некоторого испуга поднялось в душе Петра Ильича. Он даже несколько растерялся.

Вспоминая прошедшую весну, Чайковский ясно представил себе и тот эмоционально-творческий фон, на котором столь неудержимо разворачивались события его личной жизни. Ведь именно тогда состоялась та нечаянная беседа, когда одна случайно сказанная фраза вызвала в итоге появление на свет его новой оперы.

Произошло это у певицы Петербургских театров Елизаветы Андреевны Лавровской, которая была первой исполнительницей целого ряда его вокальных сочинений.

— …Я был… у Лавровской, — воспроизводил в памяти события того майского дня Петр Ильич. — Ее глупый муж молол невообразимую чепуху и предлагал самые невозможные сюжеты. Лизавета Андреевна молчала и добродушно улыбалась, как вдруг сказала:

— А что бы взять «Евгения Онегина»?

— Мысль эта показалась мне дикой, и я ничего не отвечал, — это точно запомнил композитор. — Потом, обедая в трактире один, я вспомнил об «Онегине», задумался, потом начал находить мысль Лавровской возможной, потом увлекся и к концу обеда решился. Тотчас побежал отыскивать Пушкина. С трудом нашел, отправился домой, перечел с восторгом и провел совершенно бессонную ночь, результатом которой был сценариум прелестной оперы с текстом Пушкина.

Что было потом? Была поездка к Константину Степановичу Шиловскому, с которым в течение трех дней обсуждали либретто новой оперы. Находясь под обаянием пушкинской поэзии, начал сочинять музыку к наиболее понравившимся эпизодам романа — сцене письма Татьяны к Онегину и сцене Татьяны с няней.

Вскоре Петр Ильич получил еще одно экзальтированное послание от своей новой обожательницы. В нем она сообщала о своем намерении покончить жизнь самоубийством из-за любви к нему и настоятельно просила о возможности увидеться, хотя бы «из одного сожаления». Столь категорическое «уведомление» о крайности любовных переживаний барышни безмерно взволновало Петра Ильича. Ему не пинала покоя мысль о том, что, может быть, эта встреча предначертана судьбой.