Петр Ильич, вероятно, отправил письмо не сразу, а перед отправкой, перечитав написанное еще раз, видимо, всерьез разволновался и сделал приписку: «…я ужаснулся той неясности и недостаточности программы, которую Вам посылаю. В первый раз в жизни мне пришлось перекладывать в слова и фразы музыкальные мысли и музыкальные образы. Я не сумел сказать этого как следует». Конечно, рассказывая содержание, а точнее, программу симфонии, Петр Ильич понимал всю условность своих пояснений. Но если в письме композитор достаточно определенно изложил смысл и образ сочинения, то ведь не случайно там же он приводит известный афоризм Гейне: «Где кончаются слова, там начинается музыка»…
Как же отразился в этом этапном сочинении Чайковского опыт его десятилетней самостоятельной композиторской деятельности? Какие новые оригинальные и самобытные творческие концепции удалось ему утвердить в монументальной Четвертой симфонии? Наконец, как прозвучала в ней отраженным светом сама его трудная, полная драматических переживаний жизнь?
Бесспорно, что кристаллизация драматургических принципов и новаторских приемов в музыке Четвертой симфонии была подготовлена целым рядом его сочинений, где происходило постепенное и неуклонное становление его художественного мышления и оригинального композиторского стиля. Еще в первой его симфонии, «Зимние грезы», можно было услышать тревожный фанфарный мотив, заставляющий задуматься о том, что жизнь в своих проявлениях многообразна и многогранна, что упоение мечтой — преходяще. В увертюре-фантазии «Ромео и Джульетта» прозвучала мысль о смерти как неизбежной расплате за недолгое счастье. Интонации рока входят в музыкальную ткань и Второй симфонии, и оперы «Опричник», и фантазии «Франческа да Римини». Все эти сочинения были стремлением выразить то — многое», что «накипело и… изливается посредством звуков». Поэтому творчество Чайковского с середины шестидесятых до конца семидесятых годов имеет свои личностно-психологические и автобиографические акценты. «Я жестоко хандрил прошлой зимой, когда писалась эта симфония, и она служит верным отголоском того, что я тогда испытал. Но это именно отголосок. Как его перевести на ясные и определенные последования слов? — Не умею, не знаю. Многие я уже позабыл. Остались общие воспоминания о страстности, жуткости испытанных ощущений».
Когда Чайковский сделал это признание, был первый день весны 1878 года. Композитор ее встретил в Италии, во Флоренции, где ему так хорошо отдыхалось и работалось.
Два года назад, в августе 1876 года, в дороге из зарубежного турне в Россию композитору, уставшему в одиноких скитаниях, пришла мысль о женитьбе. Она еще более окрепла, когда Петр Ильич, «из дальних странствий возвратясь», приехал к своим родным в деревню Вербовку, ставшую в его воображении олицетворением тихой пристани. Тогда-то, глядя на дружное семейство Давыдовых, ощущая теплоту домашнего очага, он в письме к брату Модесту написал: «Я переживаю теперь очень критическую минуту жизни… я решился жениться. Это неизбежно…»
