Слушая продолжавшуюся перебранку Гогена с Тулуз-Лотреком, Ник потягивал вино. Он был невероятно доволен собой, находился в приподнятом настроении и чувствовал себя победителем. Под аплодисменты и приветственные крики в зале появилась Ла Гулю. Оглядевшись, Ник увидел Поля Синьяка, ожесточенно спорящего с Жоржем Сёра. Официантка Эмилия Бернар заигрывала с обаятельным молодым человеком с длинными темно-каштановыми волосами. Художник, с которым Ник еще не успел познакомиться и к которому Эмилия явно питала безответную любовь. В кафе пришли коллеги Ника по галерее. Были здесь и братья Ван Гог: всклокоченный, дерзкий Винсент и рассудительный Тео, директор конкурирующей галереи Гупиля на Монмартре. И торжество, и сам этот вечер были просто замечательными, пока не случилось досадное происшествие.
Ник ел вареные мидии с чесночной подливой, подбирая ее корочкой хлеба. Ник потянулся за новым ломтем к варварски разломанной буханке, лежавшей возле Гогена, как вдруг об его голову ударился большой кочан сгнившей капусты, брошенный неизвестно откуда. Очумевший Ник плюхнулся обратно на стул и на какое-то время утратил дар речи, моргая и пытаясь стереть с глаз капустную слизь. Кто-то закричал, и участники торжества быстро выявили и схватили того, кто бросил кочан. Злоумышленником оказался мелкий почтовый чиновник, возмущенный живописью Гогена. Этот человек не только отказался извиняться, но еще и отругал Ника, чья дурацкая голова загородила цель.
Вонь от гнилого кочана была просто невыносимая. Ник встал и объявил, что вынужден пойти домой переодеться. И тогда молодой человек, с которым любезничала официантка, предложил зайти к нему, пообещав одолжить рубашку.
– Меня зовут Анри… Анри Бессон, – представился он. – Я живу неподалеку, на соседней улице.
– Идемте, – согласился Ник.
Они поднялись на пятый этаж в крошечную комнату Анри. По дороге Ник сорвал с себя рубашку. Оказавшись в жилище Анри, он сразу прошел к раковине, заляпанной пятнами краски, налил кувшин воды и опрокинул себе на голову. Хозяин дал ему мыло и полотенце, а когда Ник вымылся, вытерся и облачился в новую рубашку, протянул бокал красного вина. Ник так спешил умыться, что толком не разглядел жилище Анри. Но теперь, глядя по сторонам, он чуть не поперхнулся от изумления. На стенах, у нетопленого камина, прислоненные к мебели, его окружали потрясающие, сочные, пронизанные светом картины… Танцующая девушка, чьи щеки цвета слоновой кости слегка тронуты мастерски изображенным румянцем. Прачка в мокрой юбке, подвернутой выше крепких колен. Грузчики с рынка Чрево Парижа в блузах, забрызганных кровью мясных туш. Еще одно полотно заставило Ника вновь потерять дар речи. Это был портрет двух завтракающих молодых людей. Один сидел за столом с ломтиком поджаренного хлеба и газетой. Второй стоял у окна, потягивая кофе. Оба хорошо одетые, они даже не смотрели друг на друга, но что-то сразу выдавало в них влюбленных. Картина была вполне невинной и в то же время бьющей по общественным нравам.
– Черт побери! – пробормотал Ник. – Анри, почему вы это не выставляете?
Увидев, о какой картине идет речь, француз покачал головой:
– Николас, наши друзья изображают правду, и за это в них бросают капусту. Точнее, по их представителям, – со смехом добавил Анри и коснулся полотна; улыбка сразу погасла. – Они обнажают нас и нам же показывают. Но публика этого не выносит. Кто примет правду моей жизни?
Ник и Анри уже не вернулись в кафе. Распив одну бутылку вина, принялись за вторую и до поздней ночи проговорили о своих друзьях-художниках, о Золя, Рембо и Уайльде, о Малере и Дебюсси, а также о себе. Проснувшись поутру, Ник увидел, как первые солнечные лучи ласкают спящего Анри. Он лежал, смотрел, как ровно дышит во сне Анри, но сам едва дышал, ощущая новую, доселе незнакомую наполненность в сердце…
Резкий стук по стенке кеба вернул Ника к нью-йоркской действительности. Рядом стоял полицейский.
– Впереди опрокинулась телега! – крикнул кучеру полицейский. – Там нет проезда. Сворачивай на Пятую!
Ник смотрел на фотографию, по-прежнему лежащую у него на ладони. Глядя на куртку Анри, Ник улыбнулся, вспомнив, как сам покупал ее. Он убрал снимок и защелкнул заднюю крышку часов. Анри считал его слишком щедрым и говорил, что не стоит таких щедрот. Он ошибался. Любовь, смех, мужество, которое Анри дарил Нику, стоили несравненно дороже. Это он убедил Ника противостоять отцу и жить дальше так, как ему хочется. У них с Анри произошло несколько словесных перепалок, включая и довольно шумную сцену в Лувре. Там они говорили по-английски. Анри настоял на этом по двум причинам: желая попрактиковаться и сделать содержание их разговора недоступным для большинства посетителей. И все равно зрелище было достаточно вызывающим.
– Анри, прошу тебя! Говори потише…
– Скажи, что я прав! Признай мою правоту!
– Рад бы признать, но…
– Но – что? Тебе не нужны его деньги. Ты прекрасно зарабатываешь в галерее.
– Я бы не сказал, что прекрасно.
– О чем ты говоришь? Мы платим за жилье, покупаем еду и вино, ни в чем не нуждаемся…
