Из щелей в окошке кеба подуло холодным ветром. Ник этого даже не почувствовал; он снова погрузился в воспоминания… В Арле они сняли красивый каменный дом. Они бродили по окрестностям, вечером засыпали, едва донеся голову до подушки, а утром просыпались отдохнувшими и клялись, что никогда не вернутся в грязный и шумный Париж. Анри целыми днями простаивал за мольбертом. Ник переписывался с художниками и заказчиками или читал. Иногда они выходили в город, чтобы поужинать в кафе, но Анри предпочитал готовить сам. В тот вечер, когда Ник сообщил Анри о своем решении, Анри приготовил луковый пирог. Нику это лакомство не лезло в рот…
– Знаешь, Николас, меня очень тревожит состояние Винсента. Он не в себе, – сказал Анри, наливая себе белого вина.
Ужинали они в саду.
– Все вы не в себе, – ответил Ник.
– Нечего шутить. Это серьезно.
Анри продолжал рассказывать о состоянии Винсента Ван Гога, который тоже проводил лето в Арле, но Ник почти не слушал. Все лето они говорили об искусстве, друзьях, пище, вине, старательно избегая одной темы. А она никуда не исчезала, продолжая висеть у них над головой. Но сегодня у них должен состояться серьезный разговор. Ник сделал выбор. Днем, пока Анри был поглощен живописью, Ник сходил на почту и отправил отцу письмо, где сообщал о принятом решении. Выйдя с почты, он остался сидеть поблизости, дожидаясь ее закрытия. Ник видел, как оттуда вышел почтмейстер с мешком писем и направился к станции, чтобы успеть к парижскому поезду. Вплоть до этого момента он еще мог сказать, что передумал, и попросить письмо назад. Теперь оно было вне его досягаемости. Когда Ник вернулся в их дом, Анри доставал из духовки пирог. Ник попытался начать разговор, но Анри отмахнулся, попросив накрыть на стол.
– Сегодня в городе я наткнулся на Винсента, – продолжал Анри. – Отощал так, что я едва его узнал. В старой куртке. Брюки протерлись чуть ли не до дыр. Я его вначале за бродягу принял. Позвал меня к себе, работы посмотреть.
– И как?
– Изумительные вещи! Он написал натюрморт с кофейником… Ты это должен видеть. И портрет зуава… Какие краски! Палитра у него сильная и совершенно неподражаемая.
– Иными словами, эти вещи невозможно продать.
– Ну, если… – Анри с надеждой посмотрел на Ника. – Может, в руках хорошего торговца, лучшего в Париже… – (Ник отхлебнул вина и ничего не ответил.) – Ты хотя бы попытаешься?
– Да.
Ник опустил бокал, но до стола не донес. У него так дрожала рука, что бокал опрокинулся.
Подскочивший Анри поспешил вытереть пролившееся вино.
– Николас, какой же ты неуклюжий! Гляди, всю тарелку вином залил.
Только сейчас Анри заметил, что Ник не притронулся к еде.
– А почему не ешь? Тебе не нравится мой пирог?
Ник по-прежнему молчал. Казалось, у него из груди выдавили весь воздух.
– Николас, в чем дело?
– Анри, я… – Он не мог произнести ни слова. – Боже мой…
– Что с тобой? Никак заболел?
Взглянув на Анри, Ник потянулся к его руке:
– Я… я сегодня… написал отцу. – Увидев побелевшее лицо Анри, он поспешно добавил: – Я сообщил, что не… не вернусь в Лондон.
Анри встал на колени перед стулом Ника и коснулся его щеки. Ник притянул Анри к себе, крепко обнял и вдруг почувствовал, что тот плачет.
– Анри, почему ты плачешь? Я думал, ты обрадуешься.
– Дурень, я просто счастлив! Но за себя. А плачу я по тебе… по всему, что ты потерял. Дом, семью… так много.
– Тише, нечего реветь. Теперь мой дом – ты. И моя семья.
В тот вечер они пролили еще много слез, но и посмеялись от души. Ник знал: со временем он пожалеет о принятом решении. Но его решение было правильным. Во второй половине августа они вернулись в Париж. Ник с головой погрузился в работу, полный решимости обеспечить своих друзей-художников деньгами от продажи картин и повысить значимость их творчества, возраставшую с каждой продажей. Работы Анри тоже начали покупать: две картины из галереи Дюран-Рюэля и три – у Гупиля. Когда август сменился сентябрем, а вестей из Лондона так и не было, Ник решил, что отец исполнил угрозы и попросту вычеркнул сына из своей жизни. Сознавать это было больно, но Ник знал: он справится. С ним была любовь Анри – самое важное, в чем он нуждался. Тогда ему думалось, что их счастье продлится вечно.
Кеб резко остановился на восточной стороне Ирвинг-плейс, окончательно выбив Ника из воспоминаний. Он выбрался наружу, расплатился с кучером и стал разглядывать место, куда его привезли. «Высшие слои, – думал он, вертя головой по сторонам. – Старые деньги». Он улыбнулся. Интересно, какого возраста эти старые деньги в Нью-Йорке? Поколение? Два? Впрочем, это его не заботило. Главное, чтобы ньюйоркцы покупали привезенные им картины.
