Ник не сопротивлялся, терпеливо вынося выслушивание и выстукивание первой полудюжины медицинских светил. Он соглашался на дурнопахнущие припарки и лекарства, имевшие варварский вкус. Выдерживал лечебные ванны: сидячие, паровые, воздушные. Массажи. Даже наголо обрил голову. В декабре он жил с открытыми окнами, в июле носил нижнее белье. Терпение Ника лопнуло, когда им занялся седьмой врач. Тот посадил его на диету из вареной цветной капусты и сока сельдерея и к тому же запретил ему слушать граммофон, считая, что новомодная машина дурно действует на нервы. Ник взорвался. Он объявил Фионе, что ее шарлатаны в белых халатах лишь приближают его кончину, и потребовал немедленно вернуть Экхарта.
Фионе не оставалось иного, как смиренно отправиться к немцу, извиниться и попросить о возвращении. Он без лишнего шума и нотаций согласился. Фиона стала благодарить его за великодушие, говоря, что она такого не заслуживает. Врач лишь отмахнулся. Будучи прекрасным кардиологом, Вернер Экхарт глубоко понимал и эмоциональные побуждения сердца.
– Остерегайтесь чрезмерных надежд, – предостерег он Фиону. – Нас губит не отчаяние, а надежды.
Экхарт мог говорить что угодно. Фиона продолжала надеяться. А немец продолжал заботиться о здоровье ее драгоценного Николаса. Если Экхарт не мог остановить болезнь, то мог хотя бы замедлить ее ход. Давнишние страхи врача не подтвердились. Болезнь не атаковала мозг и нервную систему Ника, но укоренилась в сердце. Фионе хотелось верить, что болезнь не слишком обострилась с тех пор, как в доме миссис Мэкки с ним случился серьезный приступ. Тогда Фиона практически спасла его. Но это было давно. Ник перестал небрежно относиться к своему здоровью. «С ним ничего не случится». Эту фразу Фиона твердила постоянно, убеждая себя. До сих пор все было нормально, и дальше тоже будет нормально. Ник должен жить. Потерять лучшего друга и мужа… она этого не выдержит.
Фиона улыбалась, вспоминая первые годы их сумасбродного брака. Тогда они жили в квартире Ника, над его галереей и ее «Чайной розой». Фиона неутомимо открывала новые чайные салоны и магазины, выстраивая компанию «Тэс-Ти». Ник столь же неутомимо создавал себе репутацию ведущего нью-йоркского галерейщика, специализирующегося на творчестве импрессионистов. Оба уходили из дому на целый день, занимаясь множеством дел, зарабатывая деньги. Оба были целиком преданы работе. Возвращались только вечером, забрав Шейми из квартиры Мэри. Открывали бутылочку вина, ели то, что могли найти на кухне «Чайной розы», слушали, как Шейми готовит уроки, рассказывали о событиях дня, давали друг другу советы. Если требовалось – ободряли друг друга.
Фиона и Ник в равной степени не любили домашнее хозяйство. «В нашем браке никто не хочет быть женой», – шутили они. И тогда в доме появился Фостер. Отныне он решал, что подать супругам на ужин, какими цветами украсить столовую и хорошо ли выстирано постельное белье.
– Куда поедем, миссус? – крикнул кучер, прервав ее раздумья.
Фиона уже хотела согласиться, когда вдруг сообразила, что находится на Гансвурт-стрит, где по пятницам допоздна шумел и бурлил рынок. Там светились огни десятков переносных печек и жаровен. Их жаркое оранжевое пламя влекло вечерних покупателей. Одним хотелось жареных каштанов или печеной картошки, а другим – горячего супа. До ушей Фионы долетел разговор двух женщин. Обе держали в руках массивные коричневые кружки. Рукавицы одинаково защищали их от холода и жара. От кружек валил пар, поднимаясь в холодный вечерний воздух. Мясник помахивал связкой сосисок. Откуда-то пахло жарящимися пончиками.
– Спасибо, я не поеду, – сказала кучеру Фиона и устремилась на рынок.
Рынки всегда доставляли ей неописуемое удовольствие.
Фиона влилась в поток покупателей, наслаждаясь возможностью смотреть и слушать. Она с неподдельным интересом вглядывалась в деревянные тележки, на которых было разложено все мыслимое и немыслимое: от зимних фруктов и овощей до поношенной одежды, подержанной посуды, дешевых леденцов, тонизирующих напитков и пятновыводителей. Уличные торговцы расхваливали свои товары. Фиона зачарованно слушала.
Она вдоволь набродилась между лотками и тележками. Ее торговое любопытство проявлялось и здесь, а сердце восторженно замирало, как в детстве. Посмотрев и потрогав все, что привлекло ее внимание, Фиона собралась уходить, когда увидела его. Высокого, светловолосого симпатичного парня с дьявольской улыбкой. Он стоял к ней спиной, но она видела его профиль. На парне была потертая куртка, темная шапочка и красный шейный платок. Посиневшие пальцы торчали из перчаток. Фиона невольно поежилась, но продолжала смотреть. Парень подмигнул покупательнице и церемонно подал женщине бумажный кулек с жареными каштанами.
Затем он повернулся к Фионе, и она сразу же поняла, что обозналась. Не та улыбка, не те скулы, не тот нос. Глаза торговца были карими, а не синими. И лет ему было от силы семнадцать. Парню, о котором она думала, приближалось к тридцати, и он не торговал на улице каштанами, а заправлял у Петерсона в Ковент-Гардене.
