– Что случилось, Ник? Тебе плохо? Вызвать доктора Экхарта?
– Со мной все хорошо.
– Тогда почему ты меня разбудил? – сонным голосом спросила Фиона.
– Просто хотел сказать, что люблю тебя.
Она облегченно улыбнулась:
– Николас, как же ты меня напугал! Я тоже тебя люблю. – Она погладила его по щеке. – А теперь засыпай. Тебе нужно спать.
– Конечно, – ответил Ник.
Желая успокоить Фиону, он закрыл глаза, зная, что не заснет.
Фиона поуютнее устроилась в кресле и возобновила чтение. Не прошло и нескольких минут, как она снова погрузилась в сон.
Ник почувствовал себя легким и бестелесным, как ночной воздух. Мелькнула странная мысль: он и был этим воздухом, ночью и всей живой зеленью за окном. Боль, пронзившая его, была мучительной, но недолгой. Слабая, разбухшая артерия у основания сердца взорвалась, и грудь внутри залило кровью. Дыхание Ника сделалось быстрым и поверхностным. Он закрыл глаза. Боль исчезла. На губах появилась едва заметная улыбка.
Через несколько секунд Николас Сомс тихо вдохнул. Его большое, щедрое сердце сжалось в последний раз и замерло.
На тихом, утопающем в зелени кладбище, принадлежащем церкви Троицы, между Бродвеем и Сто пятьдесят пятой улицей, преподобный Уолтер Роббинс предал земле тело Ника, объявив, что душа покойного отправилась к Богу.
Фиона стояла возле могилы с тем же отрешенным лицом, с каким сидела на траурной церемонии в церкви. Слова священника были для нее пустой болтовней, а молитвенник и крест воспринимались театральной бутафорией. Ник умер, и никакие слова Роббинса не могли дать ей утешение.
– …нынче наш брат Николас пребывает в раю. Он соединился с нашим Спасителем Иисусом Христом в обетовании жизни вечной…
Ей бы такую уверенность, как у этого англиканского святого отца! Откуда он вообще знает, где сейчас находится Ник? Жаль, что нельзя остановить его напыщенную болтовню, а заодно и весь этот фарс толпы безутешно скорбящих. Фиона посмотрела на собравшихся. Они знали, во что надлежит одеться и как себя вести на похоронах. Черные платья и костюмы, черные лайковые перчатки, черные булавки для галстуков и броши. Вздохи, тут же подавляемые всхлипывания. Изящные кружевные платочки, прижимаемые к мокрым глазам. Никаких шумных и неуместных проявлений.
Фионе хотелось вести себя шумно и неуместно. Ей хотелось выть. Хотелось рвануть крышку гроба, вытащить оттуда Ника и в последний раз, прежде чем ошивающиеся рядом могильщики опустят его в мокрую землю, дать ему полюбоваться небом, облаками и сочной весенней листвой. Фионе хотелось крепко прижать его к себе, поцеловать в щеку и спросить: знает ли он, сколько счастья подарил ей и как сильно она его любила? Ей хотелось кричать так, чтобы небеса услышали о ее горе; выть, как зверь. Но она не могла.
Эти похороны проходили не в Уайтчепеле, а в Нью-Йорке. Благопристойные похороны, как и принято в высших слоях нью-йоркского общества. Пришли работники музея. Художники, творчество которых Ник упорно продвигал. Ее коллеги и заказчики, а также рабочие чайной фабрики, служащие и продавцы чайных магазинов. Естественно, здесь были Шейми, дядя Майкл и тетя Мэри. Взрослый Иэн, избравший себе карьеру банкира. Десятилетняя Нелл. Шестилетние двойняшки Шон и Пэт. Малышка Дженни, спавшая на руках Мэри. И Алек, по-прежнему бодрый и подвижный в свои семьдесят пять. Фиона сознавала: она должна держаться перед ними, а все свои чувства упрятать поглубже и завязать тугим узлом. Она стояла не шелохнувшись. Плотно сжатые кулаки – единственное проявление ее печали и гнева. Ей хотелось, чтобы священник поскорее заткнулся, перестал нести напыщенную чушь, захлопнул молитвенник и честно признался бы: он не имеет ни малейшего представления о том, где сейчас Ник. А еще лучше – сказал бы во всеуслышание, что и он тоже считает общий уровень Божьего неведения абсолютно невыносимым.
Еще давно, потеряв семью и едва не потеряв собственную жизнь, Фиона решила для себя, что Бог немногим лучше вечно отсутствующего помещика: несерьезного, наплевательски относящегося к своей земле, занятого совсем другими делами. В дальнейшем ни одно событие не заставило ее пересмотреть эту точку зрения. Фионе трудно было верить в Высшее Существо, допустившее жестокую смерть ее родителей, тогда как убийцы продолжали жить припеваючи. Что протестантские пасторы, что англиканские священники, если их припирали к стене трудным вопросом, неизменно отвечали: «Неисповедимы пути Господни. Чуден и загадочен промысел Божий». Можно подумать, это давало исчерпывающий ответ. Ничего подобного. По сути, эти святые отцы выставляли Бога дешевым фокусником. Жульничающим игроком. Мошенником.
– …и да не усомнится никто из вас, что Бог дает нам силы перенести наше горе… – продолжал священник.
