– Если я не выхожу к столу, значит, что я не хочу выходить к столу, – объявила раздраженная Кроха. – И больше меня не беспокойте.
Встревоженная, но неспособная не улыбаться Франческа спросила, не плохо ли ей. Никогда, никогда та не видела таких великолепных локонов, словно лен, будто волоски детишек с севера. Такую головку только и целовать, она годится лишь для нимба, как у святых!
Кроха закрыла глаза и промолчала. Это было неразумно, потому что обеспокоенная Франческа сразу доложила миссис Фишер, что леди приболела. Миссис Фишер, которая не могла из-за палочки, как она сказала, подойти к леди Кэролайн сама, послала к ней остальных – они, разгоряченные и сыпавшие через края извинениями, заявились к моменту, когда она переходила ко второму блюду, чудесно сготовленному омлету, неожиданно, кстати, увенчанному горошком.
– Подавайте, – сказала она Франческе, которая вновь хотела подождать остальных.
«Ну почему они не могут оставить меня одну?» – спросила себя леди Кэролайн, по звуку хрустящей гальки там, где не было травы, различившая, что к ней кто-то приближается.
На этот раз она закрыла глаза еще крепче. Почему она должна идти на обед, если ей не хочется? Она же не в гостях, где нужно держать себя перед вредной хозяйкой. Да и чем Сан-Сальваторе вообще отличается от отеля? В отеле отчитываться ей не нужно – будет она есть или не будет.
К сожалению, сидящая с закрытыми глазами Кроха у всех вызывала желание притронуться к ее плечу. Даже у кухарки. И вот нежная ладонь – о, как она опасалась таких нежных рук! – коснулась ее лба.
– Боюсь, вы нездоровы, – сказал голос, который не был миссис Фишер, а значит, был голосом одной из тех хохотушек.
– У меня болит голова, – пробормотала Кроха. Возможно, только так можно говорить, если хочешь побыть в одиночестве.
– Какая жалость, – сказала миссис Эрбутнот, ведь нежная ладонь принадлежала ей.
«А я, – произнесла про себя Кроха, – приехала сюда без матушек».
– Не выпить ли вам чаю? – нежно спросила миссис Эрбутнот.
Чай? Кроха почувствовала отвращение от этой мысли: пить чай в эту жару, в середине дня…
– Нет, – сквозь зубы сказала она.
– Полагаю, – произнес другой голос, – лучше для нее будет, когда мы оставим ее в покое.
Как точно, подумала Кроха и слегка приоткрыла один глаз, чтобы посмотреть, кто это сказал.
Это была та, которая с веснушками. А та, которая темненькая, ее трогала. И та, которая с веснушками, заработала себе уважение.
– Но я и подумать не могу, что вы тут сидите с мигренью и никто ничего с этим не может сделать, – сказала миссис Эрбутнот. – Может, горячий кофе?
Кроха молчала. Неподвижная и немая, она выжидала, когда миссис Эрбутнот уберет со лба свою ладонь. Она же не может простоять так весь день, точно когда-нибудь уйдет и ладонь свою с собой заберет.
– Думаю, – сказала та, что с веснушками, – что ей хочется лишь тишины и покоя.
Похоже, она дернула миссис Эрбутнот за рукав, потому что лоб Крохи почувствовал себя свободнее, и после минуты тишины, в течение которой они ее изучали – ее то и дело изучали, – галька вновь захрустела под ногами, звук утихал и скоро вовсе прекратился.
– У леди Кэролайн мигрень, – сказала миссис Эрбутнот, вернувшись в столовую, где располагалась рядом с миссис Фишер. – Даже не смогла дать ей чай или кофе. Вы знаете, как будет аспирин по-итальянски?
– Лучшее средство от головной боли, – уверенно сказала миссис Фишер, – это касторка.
– Но у нее нет никакой мигрени, – сказала миссис Уилкинс.
– Карлейль, – заявила миссис Фишер, покончив с омлетом и используя передышку перед следующим блюдом, чтобы высказаться, – страдал ужасной мигренью и постоянно пил касторовое масло. Я сказала бы, что он пил его чрезмерно, и помню, как витиевато он его именовал – «масло моих печалей». Папочка говорил, что оно олицетворяло сам подход к жизни. Но это потому, что он пил его чрезмерно. Леди Кэролайн же нужна всего одна доза. Касторовым маслом лучше не злоупотреблять.
– А вы знаете, как спросить его по-итальянски? – спросила миссис Эрбутнот.
– Боюсь, что нет. Наверное, она сама знает. Можете спросить.
– Но у нее нет никакой мигрени, – повторила, борясь с макаронами, миссис Уилкинс. – Она просто хочет, чтобы ее не трогали.
Обе дамы пристально посмотрели на нее. Миссис Фишер, глядя на то, что делает миссис Уилкинс, подумала о лопате.
– И почему она не сказала об этом? – спросила миссис Эрбутнот.
– Потому что пока хочет оставаться вежливой. Но скоро перестанет, когда привыкнет и соединится с этим местом. Без труда. Естественно.
– Понимаете ли, у Лотти… – миссис Эрбутнот посмотрела на миссис Фишер с улыбкой, когда с самым серьезным выражением лица ждала следующего блюда, но задерживающегося, ведь миссис Уилкинс никак не могла разобраться со спагетти, которые, чем больше проходило времени, становились менее вкусными, – понимаете ли, у Лотти есть теория, касающаяся этого места…
Миссис Фишер ничего не хотела слышать ни о каких теориях миссис Уилкинс.
– Представить не могу, – вмешалась она, сурово глядя на миссис Уилкинс, – почему вы решили, что леди Кэролайн не сказала правды.
