– Теперь вы последуете моему совету, – сказала растроганная миссис Фишер, – и не пренебрегайте тем, что вполне может перерасти в болезнь. Мы, знаете ли, в Италии, и нужно быть осторожным. Для начала вам следует лечь в постель.
– Я никогда не сплю днем, – резко произнесла Кроха, и этот ответ прозвучал так жалобно, что миссис Фишер вспомнила, как в детстве она плакала в красном бархате.
Голос Крохи поразителен. За десятилетие, прошедшее с ее первого выхода в общество, он помог ей добиться всяческих успехов, так как все, что она произносила, казалось значимым и запоминающимся. Ей следовало стать певицей, но она лишь дарила всем мелодию своей речи, наполненную очарованием. Ее лицо было настолько выразительным и живым, что ни один мужчина, увидев его, не мог остаться равнодушным. В их глазах мгновенно загоралась искра живого интереса, а услышав голос, она разгоралась в яркое, неугасимое пламя. Это касалось всех мужчин – образованных и необразованных, молодых и пожилых, завидных и не очень, от представителей ее круга до кондукторов автобусов, генералов и солдат – особенно тяжело ей было во время войны – епископов и алтарников – на ее конфирмации произошли несколько удивительных событий, – не имело значения, кто они и как долго были женаты. Увидев ее, они загорались, а ее голос раздувал это чувство до неугасимого пламени.
Крохе это все порядком наскучило. Это приносило лишь неприятности. Сначала она была рада этому. Это захватывало ее, она ощущала себя победительницей. Только представьте, что бы ни сделала или ни сказала – все принималось с восторгом, ей аплодировали, к каждому ее слову прислушивались, где бы она ни появлялась – повсюду высказывали восхищение, а вернувшись домой, ее встречали с нескрываемым гордым обожанием… Нет, это было крайне приятно. И без усилий. Такое положение не требовало ни подготовки, ни усилий, ни изучения. Не нужно было напрягаться. Все, что ей нужно было делать, – это просто появляться и время от времени что-то говорить.
Но переживания сгущались. Ей стало необходимо напрягаться, она начала прикладывать усилия, потому что, к ее удивлению и недоумению, ей пришлось защищаться. Этот жадный взгляд означал, что кто-то хочет ее присвоить. Некоторые из них были скромны, но все, так или иначе, имели намерение завладеть ею, и, входя в этот мир с беззаботностью и доверием, она вскоре утратила веру в людей и стала избегать их, полная злобы и разочарования. Ей казалось, что она уже не принадлежит самой себе, а стала лишь предметом охоты. Эти мужчины… Вокруг возникали ссоры, и она стала объектом непонятной вражды. Эти женщины… И когда началась война, это окончательно ее сломило. Эти генералы…
Война доконала Кроху. Война лишила ее единственного человека, с которым она ощущала себя защищенной, того, за кого могла бы выйти замуж, что окончательно сделало ее равнодушной к любви. Она стала жестокой. В своей беспомощной ярости она терзалась в этой сладкой, но недоступной жизни, словно оса, застрявшая в меду. Она пыталась вырваться, но тщетно. Успех в соперничестве с другими женщинами не приносил ей радости, а мужчины, что были рядом, вызывали лишь скуку. Зачем нужны такие мужчины? О чем с ними говорить? Никто не мог поддержать с ней беседу, кроме как о пустых любовных похождениях, и эта болтовня была раздражающе глупа. Это было как если бы здоровому человеку не разрешали есть ничего, кроме сладкого. Любовь, любовь… само упоминание этого слова вызывало в ней желание кого-то ударить. «Почему я должна вас любить? Почему именно я?» – недоуменно спрашивала она тех, кто пытался – а это случалось постоянно – сделать ей предложение. Но ни разу не получала внятного ответа, а лишь какое-то бессмысленное бормотание.
Бедная Кроха стала глубоко цинична. Внутри она будто замерзла от отчаяния, но снаружи оставалась такой же нежной и прекрасной, продолжая радовать мир своим присутствием. Какое будущее ее ждало? Она не могла этого представить и не была к нему готова. Она чувствовала себя бесполезной – все свое время потратила на то, чтобы быть красивой. Когда-то она перестанет быть такой, и что тогда? Кроха не знала, и даже сама мысль об этом пугала ее. Да, ей надоело всеобщее внимание, но быть в центре его – это было ее привычное состояние, другого она никогда не испытывала. Мысль о том, что она может стать незаметной, выцвесть, потускнеть, казалась ей мучительной. Этот процесс, начавшись однажды, мог растянуться на долгие годы. Только подумать, что значительная часть жизни пройдет совершенно иначе. Идея о том, что старость продлится в два-три раза дольше молодости, приносила ей горечь. Боже, какая бессмысленность. Она не видела ничего, что привлекало бы ее, но была масса вещей, которые ей были не по душе. Убежать в тишину, стать незаметной – вот что ей было нужно, но и здесь ей не давали покоя, и эта странная женщина заставляла ее лечь в постель и принимать касторку, ссылаясь на болезнь.
