Стоит сказать, что, как только миссис Уилкинс заводила разговор, миссис Фишер тут же всем напоказ опускала свой взгляд. Это подчеркивало ее неодобрение. Да и куда еще деть свои глаза, если не знаешь, в какой момент эта взбалмошная дама захочет что-то ляпнуть. К примеру, то что она сейчас сказала о мужчинах, глядя на миссис Фишер, что она хотела этим сказать? Лучше не думать об этом, решила миссис Фишер, и ее глаза, пусть и опущенные, заметили, как леди Кэролайн потянулась за очередной порцией кьянти.
Очередной. Она уже себе подливала, к тому же рыбу убрали. Миссис Фишер заметила, что другая дальновидная особа за этим столом, миссис Эрбутнот, также это заметила. Она верила в перспективы миссис Эрбутнот. Пусть она ворвалась к ней, но, скорее всего, ее надоумила та, вторая. Миссис Фишер ничего не имела против нее и запомнила, что та пила лишь воду. Так и нужно. Кстати, та, что с веснушками, стоит сказать, тоже пила воду. И в их возрасте это нормально. Сама миссис Фишер пила вино, но разумно. Одно блюдо, один бокал. В ее возрасте, а ей шестьдесят пять, это даже полезно.
– А вот это, – заявила она леди Кэролайн, прерывая лепет миссис Уилкинс и указывая на бокал, – крайне вредно для вас.
Но леди Кэролайн, кажется, не услышала ее, и, положив локоть на стол, продолжила слушать щебет миссис Уилкинс.
Что она сказала? Кого она позвала? Мужчину?
Миссис Фишер была в замешательстве. Это точно мужчина, ведь не зря она говорила «он».
И на сей раз миссис Фишер обратилась напрямую к миссис Уилкинс. Ей уже шестьдесят пять, и не так важно, с какими дамами ей придется прожить месяц, но если те поведутся мужчинами… Это другой разговор. Она не была готова стать марионеткой в чужих руках. И приехала она сюда не для того, чтобы прикрывать поведение, во все времена считающееся непристойным. Когда они встречались в Лондоне, и слова не было сказано о мужчинах. В ином случае она бы попросту не поехала.
– Как его зовут? – сурово спросила миссис Фишер.
Миссис Уилкинс в легком недоумении ответила:
– Уилкинс.
– Уилкинс?
– Да.
– Ведь вас зовут так же?
– И его.
– Родственник?
– Не родной.
– Свояк?
– Муж.
Миссис Фишер опустила глаза. Она не могла беседовать с миссис Уилкинс. Она так произнесла это «муж», будто бы их у нее было… Почему не сказать «мой муж»? Да и миссис Фишер, по неизвестным ей самой причинам, считала их вдовами. Военными вдовами. Во время их разговора они не упомянули своих мужей, и она, что нормально, решила, что их нет. И если муж не родственник, то кто он тогда? «Не родной». Что это значит? Муж ведь ближайший из родственников. Она прекрасно помнила, как Рескин сказал – или это был не он, а что-то пришло из Библии, – что оставит человек отца и мать своих и прилепится к жене своей. Это значит, что в браке они становятся больше, чем просто родственниками. И если отец и мать мужа в сравнении с женой – ничто, то отец и мать жены в сравнении с мужем – меньше, чем ничто. У нее не получилось оставить отца и мать своих, чтобы прилепиться к мистеру Фишеру, потому что, когда она выходила замуж, их уже не было на этом свете, а так бы точно оставила. «Не родной», вот же еще что. Чушь.
Ужин был хорош. Все было соблюдено, и, как полагается, блюдо шло за блюдом. Костанца решила в первую неделю использовать столько сливок и яиц, сколько считала нужным, уже потом посмотреть, как они отреагируют на предоставленный счет. По ее опыту англичане о счетах не разглагольствуют. Они на слова вообще скупые. И ко всему прочему легковерны. И кого из них считать хозяйкой? В этой неразберихе она решила считать хозяйкой саму себя. Она сама приняла решение, что подавать на ужин. И он получился хорош.
Эти четверо так погрузились в разговор, что ели и не замечали, как это вкусно. Даже особенно вредная миссис Фишер не обратила внимания на вкус, что, пожалуй, говорило о ее большой встревоженности.
Да, она была встревожена. И все из-за миссис Уилкинс. Она могла встревожить кого угодно, тем более ее поддерживала леди Кэролайн, которую, в свою очередь, поддерживало кьянти.
Миссис Фишер была рада отсутствию мужчин, потому что леди Кэролайн определенно заставила бы их поглупеть. Она была как раз из тех молодых женщин, которые сшибали их с ног. Возможно, что кьянти сделало ее еще прелестнее, так или иначе, в эти самые минуты она была потрясающая, а если миссис Фишер чего и не выносила, то это превращения рассудительных мужчин, беседующих о высоких материях, в дураков с идиотскими улыбками, – и ей приходилось много раз это видеть, – только лишь из-за одного появления в комнате напыщенной курицы. Даже мистер Гладстон, великий чиновник, чья рука – и ей этого не забыть – прикоснулась к ее детской головке, даже он бы сошел с ума при виде леди Кэролайн и стал бы сорить пошлыми шуточками.
