В поезде он подбирал слова, тщательно продумывая их, чтобы хоть как-то выразить свое удовлетворение от встречи с той, о ком он и весь мир знают не понаслышке. И сделать это, конечно, деликатно, очень деликатно: небольшое, тактичное упоминание о ее выдающихся родителях и той роли ее семьи в истории Англии; пара фраз о ее старшем брате лорде Уинчкомбе, представленном к Кресту Виктории в конце войны при обстоятельствах, что могли заставить, а могли и не заставить сердце каждого англичанина чаще биться от гордости. И вот первые шаги к тому, что вполне могло бы стать поворотным моментом его карьеры, были бы сделаны.
И вот он здесь… нет, это просто ужасно, что может быть ужаснее? Только полотенце на нем, вода, стекающая с ног, и это восклицание. Он сразу понял, что эта женщина – леди Кэролайн, – как только прозвучало это восклицание. Мистер Уилкинс редко выражался подобным образом и никогда, никогда в присутствии дамы или клиента. А что касается полотенца… зачем он приехал? Почему он не остался в Хэмпстеде? Пережить это было бы невозможно.
Но мистер Уилкинс сокрушался от отсутствия Крохи. Она, по правде говоря, при первом же взгляде на него предприняла нечеловеческое усилие, чтобы не рассмеяться, но, подавив смех и вернув лицу серьезность, заговорила так обыденно, словно на нем была вся одежда: «Как поживаете?»
Какие безупречные манеры! Мистер Уилкинс мог бы поклониться ей. Это изысканное спокойствие. Голубая кровь, конечно же, дает о себе знать.
Переполненный благодарностью, он взял предложенную ею руку с ответным: «Как поживаете?», и простое повторение привычных слов, казалось, волшебным образом вернуло ситуацию в нормальное русло. Действительно, он почувствовал такое облегчение, как естественно – пожимать руку, формально здороваться. Он и забыл, что на нем только полотенце: к нему вернулась его профессиональная выучка. Он забыл, как выглядел, но не забыл, что это леди Кэролайн Дестер, дама, ради которой он проделал весь путь в Италию, и не забыл, что именно ей, ее прекрасному и важному лицу, он адресовал свое ужасное восклицание. Он должен немедленно попросить у нее прощения. Произнести подобное при даме – любой даме, но из всех дам именно ей…
– Боюсь, я использовал непростительные выражения, – начал мистер Уилкинс серьезно, столь же серьезно и чинно, как если бы на нем была одежда.
– Я сочла это вполне уместным, – сказала Кроха, привыкшая ко всякого рода «чертам».
Мистер Уилкинс вновь почувствовал невероятное облегчение и успокоение от такого ответа. Значит, обиды не было. Вновь голубая кровь. Только голубая кровь могла позволить себе такое терпимое, такое понимающее отношение.
– Я говорю с леди Кэролайн Дестер, не так ли? – спросил он, и голос его зазвучал еще более серьезно, чем обычно, ибо он должен сдерживать слишком большое удовольствие, слишком большое облегчение, слишком большую радость от помилования и освобождения от наказания, чтобы не провалиться в них.
– Да, – ответила Кроха и, к своему ужасу, не смогла сдержать улыбки. Она просто не смогла. Вроде и не собиралась она ему улыбаться, но он действительно выглядел, если не обращать внимания на полотенце и обнаженные ноги, словно в церкви, позже он так и заговорил.
– Позвольте представиться, – сказал мистер Уилкинс со всей строгостью салонного церемониала, – меня зовут Меллерш-Уилкинс.
На этих словах он инстинктивно протянул руку второй раз.
– Я подумала, что, вероятно, это вы и есть, – сказала Кроха, второй раз пожав руку и вновь не сдержав улыбки.
Он уже собирался приступить к первой из изящных речей, которые заготовил в поезде, не обращая внимания на то, что остался без одежды, но по лестнице сбежали слуги и одновременно в дверях гостиной появилась миссис Фишер. Все закрутилось, и слуги, шедшие на кухню, и миссис Фишер, вышагивающая по своим комнатам, не успели, услышав шум, появиться до второго рукопожатия.
Слуги, услышав страшный шум, сразу поняли, что произошло, и бросились в ванную, чтобы попытаться остановить потоп, не обращая внимания на фигуру в полотенце на лестничной площадке, но миссис Фишер не догадывалась о причине шума и, выйдя из своей комнаты, встала, облокотившись на дверной проем.
Этого было достаточно, чтобы сбить с толку любого. Леди Кэролайн пожимает руку тому, кто, будь он одет, очевидно, был бы мужем миссис Уилкинс, и оба они разговаривают так, словно…
Тут Кроха заметила миссис Фишер. Она сразу же повернулась к ней.
– Позвольте представить вам мистера Меллерша-Уилкинса, – изящно произнесла она, – он только что приехал. А перед вами, – обратилась она уже к мистеру Уилкинсу, – миссис Фишер.
И мистер Уилкинс, не отличавшийся учтивостью, сразу же отреагировал по общепринятым правилам этикета. Сначала он поклонился пожилой даме в дверях, затем подошел к ней, оставляя мокрые следы на полу, и, дойдя до нее, вежливо протянул руку.
– Очень приятно встретить друга моей жены, – сказал мистер Уилкинс своим точно настроенным голосом.
Кроха же растворилась в саду.
