Леди Кэролайн была именно такой, как он ее себе вообразил, и даже лучше; с удовольствием воспринимала все его слова, которые он ловко произносил в паузах между блюдами. Миссис Фишер соответствовала тому образу пожилой дамы, о котором он мечтал на протяжении всей своей карьеры; и даже Лотти изменилась к лучшему, став, совершенно очевидно, au mieux[3] – мистер Уилкинс знал все необходимые нюансы французского языка. Весь день его мучила мысль о том, как он разговаривал с леди Кэролиной, не осознавая, что не одет, и в конце концов он написал ей записку с искренними извинениями и надеждой, что она простит его удивительную и непростительную рассеянность. Она ответила ему написанным карандашом на обратной стороне конверта: «Не переживайте». Успокоившись, он принял ее слова. В итоге он чувствовал внутреннее спокойствие. Перед сном даже щипнул жену за ушко. Она оказалась в шоке. Такие проявления нежности…
Утро не принесло никаких перемен, и мистер Уилкинс сохранял спокойное настроение в течение всего дня, несмотря на то что это был первый день второй недели, а значит, настало время платить по счетам. В этот момент Лотти наконец решилась на признание – отвлекать было больше нельзя, хотя ей этого очень хотелось. Она не испытывала страха, была смелой и готова ко всему, но настроение Меллерша было настолько хорошим, что не стоило рисковать его портить. Однако после завтрака Костанца пришла с целой связкой помятых листков, где карандашом были записаны суммы, и, постучав к миссис Фишер, была отослана, затем, постучав в дверь леди Кэролайн, также была прогнана. Когда она постучала в спальню Роуз и не получила никакого ответа, так как Роуз ушла на прогулку, она поймала Лотти, которая показывала дом Меллершу, и, произнося все быстрее, начала ей торопливо передавать бумаги, сбрасывая с себя тяжесть. Тогда Лотти осознала, что прошла неделя а никто не расплатился.
– Чего хочет эта дама? – поинтересовался Меллерш самым доброжелательным тоном.
– Денег.
– Денег?
– Да, это счета за содержание.
– Ну, тебя это не касается, – с легкостью ответил мистер Уилкинс.
– О нет, касается…
И в результате последовало неизбежное признание. Меллерш воспринял это удивительным образом. Создавалось впечатление, что его намерение копить деньги имело в виду именно такую трату на роскошь. Он не стал допрашивать Лотти, как это сделал бы дома, просто выслушал ее историю о том, как она его обманула, и, когда она завершила извинениями, он лишь произнес: «Ну что может быть лучше хороших каникул?»
После этого она взяла его под руку и, прижавшись к нему, вскликнула:
– О Меллерш, ты такой замечательный!
И она покраснела от гордости за него.
То, как быстро он адаптировался к обстановке и стал добр, явно указывало на его истинную склонность к добру и красоте. Он чувствовал себя совершенно комфортно в этом оазисе спокойствия. Удивительно, насколько неправильно она его воспринимала, а на самом деле он был настоящим дитя света. Можно только подумать, он не выругал ее за ту ужасную ложь, которую она сказала перед отъездом, более того – он вообще ничего на эту тему не произнес! Невероятно. Но это не так уж странно – он сейчас в раю. А в раю никто не упрекает и не стремится прощать: все слишком счастливы для этого. Она крепко сжала его руку в порыве благодарности, и хотя он не отстранился, он также не ответил на ее жест. Мистер Уилкинс был спокойным человеком и редко испытывал нужду что-либо сжимать.
Согласно мнению слуг, именно она соответствовала своему возрасту и манерам, чтобы оплачивать услуги. Именно ей, пока миссис Фишер завершала свой туалет – надевала шляпу с вуалью, поправляла перьевое боа и натягивала перчатки, так как впервые за время своего пребывания собиралась прогуляться по нижнему саду, – Костанца сообщила, что если ей не предоставят деньги для уплаты долгов прошлой недели, лавки в Кастаньето откажутся давать кредит на грядущую неделю. А дело было не только в кредите, но и в том, что Костанца также хотела рассчитаться со всеми своими родственниками и понять, как гостьи замка отреагируют на получившиеся цифры. Ей нечем будет оплатить еду для завтрашнего обеда. Вскоре будет colazione[4], а как же готовить colazione без мяса, рыбы, яиц и прочего…
Миссис Фишер забрала у нее счет и была ошеломлена получившимися суммами, да так, что решила сесть за стол и внимательно все изучить.
Костанце пришлось пережить крайне неприятные полчаса. Она совсем не ожидала, что англичане могут проявлять такую мелочность. А la Vecchia[5], как на кухне окрестили миссис Фишер, неплохо владела итальянским и с настойчивостью, заставлявшей Костанцу испытывать стыд, подробно изучала каждый пункт, требуя разъяснений по всему.
