– Все узнаем, Собака. – Крысиный Король смотрел на сыщика серьезно и сосредоточенно. – Нешто мы своей выгоды не понимаем? Не узнаем мы – станут узнавать у нас. И тут уж разбираться не будут, правда твоя. Всех загребут. Иди потом доказывай, что знать ничего не знал. Так что лучше уж мы сами.
Говорил он, да и остальные главари, чисто, без бандитского «звона». Здесь его не слишком жаловали. Бандитский «звон» – для бандитского форсу. Другой пользы от него почти что и нет. Тайность свою с его помощью соблюсти? Да не смешите! Попробуй, “отзвони” хоть пару слов при простецах – мигом за решеткой окажешься. Ясно ведь, что ничего хорошего для этих самых простецов ты не замышляешь, раз балакать вздумал на секретном наречии. А они и рады стараться стражу кликнуть… нет уж, перебьются. «Звонят» пусть «подкрашенные», этих ведь хлебом не корми, а дай покрасоваться мнимой своей уголовной лихостью. Для них этот говор, для них – а не для «уважаемых господ». У настоящих «расписных» для тайности другой язык есть.
Ну, кому какое дело, если человек по столу пальцами барабанит? Или по коленке? Или там одежду на себе то и дело оправляет? Рукав комкает? Если в волнении сплетает и расплетает пальцы? Бывает. Стороннему человеку и не понять, что это и есть
Храмовая Собака, кровь от крови, плоть от плоти и кость от кости Подхвостья, знал пальцевый язык «расписных» отлично. И понимал, насколько въелась в них привычка пользоваться им даже там, где особой секретности вроде и нет. Он смотрел в оба – и не упустил ни движения пальцев Короля, ни того, как им ответили пальцы Чистюли и Кукиша.
– Сделаем, Собака, – веско посулил Чистюля. – Вряд ли это кто из местных, таких дураков тут все-таки нет – на своем же подворье так гадить… но на всякий случай и здешних тряхану, а пришлых тем более. Под землей сыщу. И если есть что узнать, узнаю. Веришь?
Бай Тонкая Ива не раз думала при виде подруги, что мать ее, давшая любимой дочке прозвание Янтарная Бусина, не ошиблась ничуть. Прозвание это подходило женщине, как цветку аромат. И не во внешности дело. Невысокая худая узколицая Мин меньше всего походила на бусину. И все же было нечто округлое в уверенных движениях ее небольших ловких рук, в ее походке, в том, как она садилась и вставала, даже в звуках ее голоса. Она и по хозяйству управлялась, словно бусина на тарелке перекатывается – легко, ловко, быстро и весело. И во всякое мгновение из нее исходил теплый свет, словно из глубин драгоценного янтаря.
Вот только сегодня свет пригас. Треснула тарелка, и бусина застряла в трещине.
Видеть подругу такой было страшно.
– Поговори ты с ней, богами и духами прошу, – не поднимая глаз, тихо произнесла Мин.
– Может, тебе только кажется?
– Да какое там кажется! Знала бы, что так будет, на пороге бы костьми легла, а в дом ее не впустила! И ведь все тишком, все молчком! Уж я ли не стараюсь, только что руки под нее не подкладываю – и что? Молчит.
– Даже и спасибо не скажет? – удивилась Тонкая Ива.
– Да нет, на словах-то скажет, а только все равно – молчит. Понимаешь?
Бай Тонкая Ива понимала.
– От меня только что не шарахается. Глазки в пол, сама в уголок. И молчит! Нет бы мужу на свекровь нажаловалась, это хоть понять можно. Так ведь молчит. Я сына своего знаю, он бы у меня спросил, что между нами такое происходит. А он и не спрашивает. Вот ты мне сама скажи – это как? Посуду не бьет, не скандалит, мне слова поперек не скажет… да и вообще слова не скажет. Вот за что мне такое наказание?
