Случись это два года назад, ну пусть хоть год, она бы еще попыталась что-то придумать. Но не сейчас. Нечем ей больше придумывать. Всю как есть жизнь выпила. Болезни, голод, изматывающий труд и вечная тревога за совсем уже ослабевшего мужа и, по сути, умирающих детей отняли у нее все силы до последней капли. Для того, чтобы морочить себе голову, их уже не хватало. Понимание, горькое и сухое до хруста – вот и все, что ей оставалось. Не такого счастья ты хотела для сына? Будь благодарна уже за то, что оно – счастье.
Свадьбу сыграли бедную, едва ли не нищую. Даже гостей почти не было. Да и кого им звать? Со стороны жениха – только семья да Янтарная Бусина, верная подруга Тонкой Ивы, единственная, кто не забыл ее в нужде, не отрекся. Именно Бусина и напекла сластей, положенных по свадебному обряду. А со стороны невесты и семьи не было. Круглая сирота, еще в раннем детстве потерявшая отца, а с полгода назад схоронившая мать. Не было у нее родни. Зато были друзья детства. Кому сказать, что невесту к жениху ведут не мать с отцом, не родичи, не подруги, а двое здоровенных парней – сраму не оберешься. Уже потом Ива сообразила, что вкуснейшую жареную рыбу к свадебному столу притащил кто-то из этих двух мордоворотов. Да и шкатулку для имени Забияке явно сколотил один из них. Если только не она сама, конечно. С этой невесты станется. Для нее топор не тяжелее иглы.
Кузнечик и Забияка обменялись шкатулками, отведали, как велит обычай, сушеной икры карпа – на многочадие… какое еще многочадие, какие вообще дети, когда ее сын и так чуть жив, в чем только душа держится? Тонкой Иве казалось, что она видит тягостный бессмысленный сон.
Проснулась она на следующее утро от аромата горячего чая и свежих лепешек.
День прошел, как в тумане. Ива бродила по дому, словно привидение, подступаясь то к одной, то к другой домашней работе лишь затем, чтобы обнаружить, что все уже сделано. Она почти не понимала этого. Отупев от многих лет непрерывного непосильного труда, Тонкая Ива едва замечала, что какое-то дело уже слажено – вот и хорошо, значит, можно опуститься на ветхий стул и хоть немного перевести дух перед тем, как приняться за что-то еще… и снова увидеть, что все готово. Впервые за долгое, слишком долгое время она ела не то, что настряпала сама, и надевала не то, что выстирала и зашила, и у нее не было сил удивиться этому.
Туман обволакивал ее еще несколько дней. Раздернулся он, когда она сидела, глядя перед собой, и равнодушно изумлялась тому, что она сидит, а не крутится по хозяйству. Где-то на кухне гремели чугунки и сковородки. Она уже и не помнила, когда слышала этот звук со стороны, издали, и едва узнавала его, настолько он сейчас был непривычным. А потом кухонный шум затих, и перед ней на столе очутился ужин. Когда она в последний раз ела рис с овощами? Невероятная роскошь. Разве сегодня праздник? Она не помнила. Наверное, да. Горячий пар над чашкой с рисом. От него пробуждается такое странное чувство… и она даже помнит, как оно называется. Аппетит. Тяжелая работа и недоедание отшибают ощущение голода. Она так давно не хотела есть. Еда – это то, что позволяет не упасть замертво, и только. И ее всегда так мало, что тело отказывается признаваться, что проголодалось. Оно и вообще не признается, что чувствует хоть что-то. Но сейчас она чувствует. Она голодная.
А когда она доела ужин до последней рисинки и ошеломленно уставилась на опустевшую чашку, ей на плечи легли тяжелые жесткие ладони невестки. Легли, сжали, огладили, снова сжали. Эти сильные руки растирали, разминали, выдавливая прочь усталость, они раз за разом проходились по натруженным мышцам, словно вода по груде камней – нежно и непреклонно.
Это было больно!
Невыносимо больно.
Потому что усталость и в самом деле покидала ее тело.
Если из года в год день за днем несешь непосильный груз, уже не чувствуешь его тяжести. Некогда чувствовать – и нечем. И лишь когда сбросишь его, когда расправишь спину, забывшую, что такое быть прямой – тогда и только тогда мускулы зайдутся в безмолвном крике боли.
Чтобы понять, что ты невыносимо устал, нужно отдохнуть. И когда появятся силы ощущать, ты поймешь.
Боги и духи, как же она устала!
День за днем, час за часом эта усталость все сильнее пригнетала ее к земле – постепенно, исподволь – а она и не замечала. Она и вообще уже ничего не замечала. И почти ничего не помнила. Любовь свою, нежность… она знала, что должно называться этими словами, все еще знала – но и только. Она знала, что любит мужа и детей – но уже не помнила этого. Сил не было помнить – не то что чувствовать.
Забыла.
Отвыкла.
А теперь память возвращалась – и с непривычки это было больно.
Невыносимо, потрясающе, восхитительно больно!
Словно душу забили в колодки, оставили на долгие годы – и вдруг отпустили, и теперь она корчится, вцепляясь в землю до черной пены под ногтями, и ползет, не помня, как ходить.
И крепкие теплые руки бережно поднимают ее с земли.
– Доченька… – растерянно прошептала Тонкая Ива, стиснув эти руки своими.
