– Верно. И на мое счастье, недолго. Вот же ведь родится на свет такое… и у людей ложку с супом отбирает, и себе не в рот, а в ухо сует. Бестолочь, причем злая бестолочь. Дурак и склочник. Но с гонором. Его на службе держать, что утюг в пироге. Тяжко, неуместно… и не избавиться никак: укусишь – зубы обломаешь. Потому как он не только с гонором, но и со связями. Сидел б где-нибудь на придворной должности да королевские утиральники пересчитывал, все бы вреда меньше. Так нет, понесло его по следственной части. Умником себя возомнил. Великим сыщиком.
– Помню-помню, – хмыкнул Зимний Костер. – Это ведь он циркуляр сочинил, чтобы осведомителей из числа уголовников допрашивали под протокол и непременно в управе?
– Он самый, – кивнул отец. – И поступили с ним, как всегда. Повысили. От таких паршивцев иначе и не избавишься – только и остается, что перевести с повышением. И надеяться, что рано или поздно он нарвется. А Баклажан долго не нарывался. Очень долго. Пока не добрался до Сиана. В котором учился на сыщика наш любимый сын. А тут уже просматривается некая связь.
– И какая между мной и этим твоим овощем может быть связь? – все с той же беспечностью спросил Тье.
– Да я-то сдуру думал, что никакой. Пока не спросил – и глаза твои невинные не увидел. Я ж тебя, как облупленного, знаю. Напраслину на бедного котеночка возводят, вовсе он и не пил молочка, это крынка сама выпила. Вот если у тебя добропорядочная мордочка бедного котенка, значит, твоих это рук дело, можно и не сомневаться. Так что давай признавайся.
– Это попытка взять подследственного на дешевую разводку, – фыркнул Тье.
– А скажешь, это не твоя работа?
– Ну, моя, – не стал дальше упорствовать Воробей.
– Молодец, – ухмыльнулся Волчьи Брови. – Но учти, над образом воплощенной невинности тебе еще работать и работать.
– Учту, – вполне серьезно пообещал Тье. – А то что я за сыщик, если даже начальство не могу обдурить.
– Начальство – можешь. Меня – нет. Вот когда еще и меня сумеешь вокруг пальца обвести, тогда считай, что научился. А начальство… как-то же ты с Баклажаном управился.
– Было бы кого дурить! – засмеялся Тье. – Нет, честно, он же сам так и напрашивался. Явился к нам – морда лоснится, сам весь от важности аж синий, одно слово – Баклажан. Во все лезет, всех учить норовит, и такую чушь несет, что уши вянут. Одну лекцию он нам закатил – да я такого бреда во всю свою жизнь не слышал! Ясное дело, так дальше продолжаться не может, что-то надо делать. Ну, мы с одним моим приятелем посоветовались – и придумали.
– И что именно?
– Сперли его служебную печать! – горделиво признался Тье.
– Как – служебную? Она же магически защищена!
– А я хорошо плохому учился, – осведомил отца Воробей. – Очень хорошо. И не только у Дуду. К нему приятель захаживал, тоже из бывших «расписных», только вор, и тоже в завязке. Ну так завяжешь поневоле, когда обе руки сломаны. Переломы срослись, конечно, а все-таки руки уже не те. Он говорил, что убегал от стражи, да споткнулся неудачно и упал, но я думаю, врет. Скорее всего, если он и споткнулся, то на том же, что и Ушастик. Не на тот кошель позарился. Вот ему руки и подправили. Пришлось заняться мелочной торговлей вразнос. Так он если хорошо расторгуется, непременно зайдет к Ушастику посидеть за чарочкой. А где чарочка, там и кувшинчик. Уговорят они на двоих кувшинчик, и пойдут у них воспоминания. Такого споют, что ни в каком театре не услышишь. Знай успевай плохому учиться. Вот он как-то раз и рассказал, как заговоренное стянуть. А я его расспросил подробнее и запомнил. Вот и пригодилось.
– Балда ты, – с неудовольствием припечатал отец. – А если бы он тебе не все рассказал? Или ты не так бы запомнил?
– Но ведь получилось же, – возразил Воробей. – Понимаешь, этого больше нельзя было терпеть.
– Полагаю, что нельзя, – вздохнул отец. – И что вы с печатью сделали, оболтусы?
– Спрятали, конечно, – гордо сообщил Тье. – А ему записку подсунули. Мол, если он хочет всех тут учить сыскному делу, пусть сперва печать свою сыщет. А если нет, так все живо узнают, что у важного-распреважного Баклажана можно печать из-под носа спереть, он и не почешется, и что других учит, а сам найти украденное не может.
– Точно, оболтусы. Авантюристы несчастные.
– Так ведь сработало! То он весь из себя такой начальник был, что смотреть глазам больно, а то раз – и сдулся. Тихий такой, озабоченный, ни к кому не лезет – красота, да и только. Печать ведь служебная, он за нее головой отвечает. Меньше, чем вылетом со службы, уж точно не отделается. Но мы все-таки до такой крайности доводить не стали. Написали ему еще записку – что если он уволится из сыска и никогда больше не вернется, то печать получит назад. А нет – печать все-таки отдадим ему, но тогда все узнают, как он ее прошляпил.
– Шантаж, – суховато произнес отец.
– Не шантаж, – чопорно поправил его Тье, – а единственный выход.
Он отлично видел, что сухость отца – напускная, и на самом деле Волчьи Брови посмеивается.
– И как – отдали вы печать?
– Ну… в общем, да, – потупился Тье.
– В общем? – переспросил отец.
