– Разумеется, – ответил священник. – Невидимое никогда не скрывается.
Хару распрощался, спустился с холма Ёсиды и начал взбираться на холм Синнё-до. Когда он добрался до храма, пошел снег, падавший мелкими безмятежными хлопьями. Каменные фонари поблескивали в свете уходящего дня, над крышами несли свой дозор горы, и в душе всплыли стихи ныне живущей поэтессы. Он подумал о дочери и увидел ее в ореоле красок этого часа. Оранжевые цвета Инари[29] и лисья шкура перекликались с рыжим пламенем ее волос. Над ней с черного неба склонялись мертвецы эпохи Хэйан, предки с гор, белые звезды в осенней ночи. А когда он обогнул храм и ступил на аллею под сводом пламенеющих кленов, то вновь вспомнил лицо Мод в ванне и их первый вечер. «Мои предки живы, а вот ее мертвы, – подумал он. – Я не знал, что покойники тоже бывают мертвыми или живыми». Он сделал еще несколько шагов и остановился у вершины лестницы, которая вела к дому друга, откуда доносились звуки фортепиано и веселые голоса. Услышал тявканье Сакуры, маленькой собачки Томоо, раздались джазовые пассажи, потом взрыв смеха.
Он понял, что эта одинокая минута на пороге гостеприимного дома – прообраз того, чем станет отныне его жизнь. С этого вечера он будет пребывать между двумя мирами, между мертвыми и живыми, между ночью и светом жилищ, между прошлым и будущим, и там будет говорить с дочерью. Он подумал, что мертвые способны давать радость или отчаяние, и он должен сделать так, чтобы Роза услышала голос своих предков с гор – а потом на это наложилась другая мысль, и он, удивленный и взволнованный, сказал себе: «Только благодаря ей я слышу этот голос». В то же мгновение Кейсукэ прокричал: «Еще саке!» – и Хару спустился по ступеням, наслаждаясь последними глотками горько-сладкого одиночества. Наступал вечер со своим эскортом невидимых сил, день умирал, унося с собой свои тайные недуги; он обнимет дочь мысленно, как прижал бы ее к себе. И Хару присоединился к сообществу братьев.
Следует признать, что вышеупомянутые братья вид имели не слишком презентабельный. Насколько Хару мог судить по открывшейся сцене, они пили, пели, требовали еще саке, а когда все это заканчивалось, начинали по новой. На данный момент они решили немного перекусить, не забывая о выпивке. Молодой музыкант за роялем играл «Bemsha Swing»[30]. На рояле стояли фотографии трех идолов Томоо: Кадзуо Оно[31], Телониуса Монка и Федерико Феллини. Рядом с роялем лежал красавец Исао, единственная любовь Томоо. Вокруг завсегдатаи обоих полов что-то жевали и пили, весело переговариваясь.
Хару был встречен радостными возгласами, ему тут же поднесли выпить. Кейсукэ бросил на него насмешливый взгляд, Сакура подобралась поближе и стала лизать ему пальцы, и вечеринка весело покатилась дальше. Сначала послушали джаз, потом Томоо и Исао показали пародию на театр но, продемонстрировав отличную форму. Они выложились без остатка, издавая горловые крики и утрированно жестикулируя, все много смеялись, болтали, а когда наступила ночь, молодая певица исполнила старинные песни Амами[32]. В окно было видно, как под зажегшимися в пять часов фонарями кружатся ленивые хлопья, и все смотрели и слушали, прислонившись к стенам. Уличный свет очерчивал ветви плакучей вишни, молодая женщина пела «в поисках новых земель
– Иногда священники говорят неглупые вещи!
– Эта фраза вертится у меня в голове, – сказал Хару. – Что из скрытого мне следовало видеть?
– Этот почтенный человек имел в виду совсем другое, – сказал Кейсукэ. И, задумчиво разглядывая друга, добавил: – Ты рассказал мне не все.
В этот момент один из молодых людей встал и под поощрительные восклицания присутствующих вышел из комнаты.
– Я слушаю звезды, – сказал Хару. – Может, лисица была их посланницей?
Кейсукэ опять прыснул.
– Это еще что за ахинея? – спросил он. – Ты не способен услышать собственный голос – хотелось бы мне посмотреть, как ты умудряешься слышать звезды, не говоря уже про всю эту хрень с Инари.
Хару улыбнулся.
– Люди, люди, люди, – сказал он.
– Именно, – сказал Кейсукэ. – Только людям есть дело до людей; можешь мне поверить, что и лисицам, и богиням на них плевать.
