Я мысленно переношусь в прошлое, в тот отрезок жизни, куда меньше всего хочется возвращаться, – выпускной класс школы. В то время жизнь казалась яснее и проще не потому, что она была простой и понятной, а потому, что я смотрела на вещи сквозь призму подростковой уверенности. Передо мной открывалось будущее – будущее за пределами Марли, – в котором я не сомневалась, и в этом будущем меня ждал успех. И у меня был парень, который собирался разделить это будущее со мной. Мы строили планы. Нас обоих приняли на подготовительный курс факультета журналистики, меня и Люка! Я считала дни до конца учебного года. И еще не знала, что в последний момент Люк струсит и мне придется ехать одной.
Но еще задолго до выпускного вечера, когда все окончательно полетело к чертям, жизнь начала давать трещину. Мне следовало понять, что моим планам не суждено сбыться, уже в тот период, когда Лора сделалась особенно раздражительной и стала куда-то регулярно отлучаться в течение дня. Я задавалась вопросом, не пронюхала ли она о нашем с Люком заговоре, понимая, однако, что это абсурдное предположение. Трудно отыскать более невнимательную родительницу, чем Лора. Надо признаться, я этим частенько пользовалась: улизнув из дома среди ночи, могла вернуться на следующий день после уроков и найти Лору на ее обычном месте – возлежащей на диване в полной уверенности, что утром дочь ушла в школу до того, как мать проснулась.
Но, даже имея перед глазами такой образец «идеальной» матери, я тщательно скрывала свои планы. Письмо о зачислении на подготовительный курс я спрятала в школьном шкафчике в тот же день, когда извлекла его из почтового ящика. Лора ни разу его не видела, в этом я была уверена. Она никогда не одобряла наших отношений с Люком, а узнай мать, что мы собираемся вместе сбежать в Монреаль, у нее случился бы нервный срыв.
Хорошо помню тот день, когда окончательно поняла: стряслось нечто серьезное. Однажды я вернулась из школы и нашла дом пустым и притихшим.
Вероятно, в другое время это не встревожило бы меня. Но последние месяцы я постоянно была начеку и ожидала какой-нибудь подлости. Обычно бо́льшую часть дня Лора проводила на диване, лениво перелистывая городскую газету или просматривая один из многочисленных буклетов со скидками на продукты, которые мы получали в еженедельном приложении к газете и которые она бережно хранила. Либо сидела на заднем крыльце с сигаретой, потягивала пиво, складывала окурки в импровизированную пепельницу из пустой пивной банки и рассеянно слушала какую-нибудь тягучую музыку или новости по радио. Но в тот день ее нигде не было видно. Машина тоже исчезала. Однако и это не выглядело таким уж странным: Лора довольно часто срывалась и мчалась в ближайший магазин за выпивкой. Но вот чего мама никогда не делала – не запирала входную дверь на замок.
Впервые за долгое время я воспользовалась ключом, чтобы войти в дом. Он застрял в ржавом механизме и никак не хотел поворачиваться. После нескольких попыток я сообразила, что вставила его вверх бородкой – мне явно не хватало практики в этом непростом деле. Запертая дверь была первым сигналом: у нас дома что-то не так.
Наконец ключ повернулся, и я вошла. Внутри было темно. Лора опустила все жалюзи – еще одна вещь, которой она обычно не делала. В воздухе висел затхлый запах пыли и еще один, хорошо мне знакомый, – кислый запах солода. На кухонном столе возле мойки я увидела батарею пивных банок, выстроившихся в аккуратную шеренгу, все они были пусты. Если бы я не знала Лору, решила бы, что она вылила всю упаковку из шести жестянок в раковину.
Меня охватила паника. Я подняла жалюзи, включила свет – на всякий случай, чтобы не пропустить какую-нибудь важную улику, – и начала кружить по дому в поисках подсказок, которые могли объяснить происходящее. В спальне матери обнаружился беспорядок, больший, чем обычно: одежда горой навалена на кровати, тюбики и баночки с косметикой разбросаны по комоду – обычно Лора держала их в верхнем ящике.
Возникшая у меня в голове версия была далека от предположения «с мамой случилось что-то ужасное». Вместо этого я устало закатила глаза: наверняка тут замешан мужчина. У Лоры появился новый ухажер.
Мать никогда не жила как монахиня, но, по крайней мере, у нее хватало такта не афишировать свои похождения. Также она никогда не ставила меня в унизительное положение, приводя в дом очередного поклонника, претендующего на роль моего нового папочки, от которого разит табаком и перегаром, а на плече, для полноты картины, красуется выцветшая тюремная татуировка. И мне никогда не приходилось сидеть на диване между ним и Лорой, изображая идеальную семью, пока папочка, не особенно таясь от мамы, лапает меня за ляжку. Да, тут нужно отдать Лоре должное. Но когда-то все случается впервые, разве нет?
