В этот момент она запустила руку в карман своего бесформенного кардигана, в котором обычно целый день ходила по дому. А дальше началась полнейшая фантасмагория. Лора извлекла руку из кармана, и в кулаке у нее оказался зажат листок бумаги. Выглядел он до боли знакомым: кремового цвета страница с голубым логотипом вверху. Мое извещение о зачислении на курс журналистики.
Она принялась размахивать бумагой, словно обвинительным приговором.
– Где ты это взяла? – прорычала я.
– Неважно, где я это взяла. Ты никуда не едешь! Поняла? Ты никуда не едешь!
Под моим ошеломленным взглядом она с ожесточением разодрала письмо на части. Клочки медленно посыпались на пол, словно в замедленной съемке.
– Вот так-то! – с удовлетворением выдохнула Лора.
– Ты ведь понимаешь, что это просто извещение? – отчеканила я. – Уничтожение письма ничего не меняет.
Ненависть, клокочущая в моем голосе, похоже, удивила мать. Я поняла, что никогда в жизни ни на кого так не злилась, как сейчас на Лору.
– Я уже прошла регистрацию. Меня там ждут.
Никогда не забуду, как лицо матери исказилось в тот момент. Трудно даже описать, что это было: злоба, ненависть – слова не передают суть появившегося на нем выражения.
– Никто тебя нигде не ждет, – прошипела она. – Кем ты возомнила себя, Стефани О’Мэлли? Ты никому не нужна. Даже здесь, не говоря уж о Монреале. Стоит помнить об этом, дорогая!
– Если ты пустила свою жизнь под откос, это не значит, что я пущу под откос свою, – отрезала я, желая причинить ей ответную боль, ударить как можно сильнее. Не знаю, достиг ли мой выпад цели, но лицо матери исказилось еще больше. А затем, так же внезапно, разгладилось. Теперь Лора выглядела совершенно спокойной. Только легкое подергивание левого века выдавало внутреннее напряжение, но такое часто случалось, когда мать была сильно пьяна.
– Вот, значит, как? – Голос Лоры тоже прозвучал неестественно ровно. – Ты намерена отвернуться от меня? И как раз в тот момент, когда я больше всего нуждаюсь в тебе.
– Прекрати пороть чушь, – огрызнулась я. Слова матери, словно яд, проникали в душу: хотела я признаться себе в этом или нет, но ей удалось зацепить меня за живое. – С каких это пор я вообще понадобилась тебе?
И тут-то она обрушила на меня свою новость. Я не помню точно, что именно говорила Лора и каким тоном. Хотя, казалось бы, такое мне следовало помнить. Возможно, сила собственной реакции вытеснила остальные воспоминания, и единственное, что осталось в памяти, – короткая фраза: «Стефани, у меня рак».
Кажется, сперва я не поверила. Закричала, что она врет и ее ложь омерзительна.
– В понедельник я была на обследовании. Весь день провела в этой чертовой больнице, – сообщила Лора. – Рак кишечника. Потребуется операция и, возможно, химиотерапия и еще бог знает что. А ты вот так просто возьмешь и уедешь из дома?
К моей чести следует заметить, что, прежде чем начать говорить, я все хорошенько взвесила, насколько это вообще было возможно, учитывая обстоятельства и мое смятение. По-прежнему нельзя было исключать, что слова Лоры – сплошная выдумка; не стоило недооценивать изобретательность матери. В результате я откажусь от места в колледже, а через неделю выяснится, что тревога была ложной. Или же так: Лора не врет, но окажется, что произошла ошибка и диагноз поставили неверно. Но предположим, что мать говорит правду и про операцию, и про химиотерапию, и еще бог знает про что: она действительно больна, умирает, и что дальше? Разве мать когда-нибудь заботилась обо мне, делала что-нибудь ради меня за все семнадцать лет моего существования? И после всего этого дерьма, с которым я уже смирилась, она ожидает, что я откажусь от своего будущего и стану нянчиться с ней? У меня не было ни малейших сомнений: если сейчас я все брошу, если не поеду в Монреаль, если упущу выпавший мне шанс, другого уже не будет. Люк уедет без меня. А я застряну в Марли на год или два, а там и глазом моргнуть не успеешь, как тебе уже под пятьдесят, а ты все еще сидишь здесь, в провинциальной дыре, в убогом домишке, пропахшем дешевым табаком и пивом.
Ну уж нет, не бывать такому!
– И вот о чем еще тебе следует помнить, маленькая шлюха, – взяв паузу, пробормотала Лора себе под нос: сегодня она явно была в ударе, – данный вид рака генетический, он передается по наследству. Поняла, к чему я клоню? – Да, поистине, предельная откровенность. Хорошая выпивка кому хочешь развяжет язык.
Так и подмывало бросить ей в ответ, что дело не столько в генах, сколько в ее давнишних приятелях – сигаретах марки «Филип Моррис» и пиве компании «Молсон», – но я сдержалась и спокойно произнесла:
– И все же я еду.
Несколько дней спустя я покинула Марли. В следующий раз мне было суждено увидеть Лору лишь в 2015 году, когда я вернулась в город, чтобы написать историю Мишель Фортье.
– Где, черт подери, тебя носило?
Лора замирает перед открытой дверцей холодильника. Мать входит на кухню, половицы поскрипывают у нее под ногами.
– Просто хотела взять немного молока, – бормочет Лора.
– А где ты болталась весь день?
– Гуляла.
