Однажды Эрл увидел в коллекции Колтрэйна альбом Рави Шанкара и спросил о нем. Тогда Джон проиграл утреннюю рагу и написал несколько пентатонических ладов, чтобы братья могли разучить их. Вероятно, под влиянием Юзефа Латифа он начал недавно слушать индийскую музыку. Латиф уже в течение нескольких лет очень увлекался восточной музыкой, и Колтрэйн отчетливо слышал это в его исполнении. Эта сдержанная и абстрактная индийская музыка с ее превалирующим значением мелодики и ритма и игнорированием гармонии захватила его с такой страстью, что с 1961 года он начал переписываться с Рави Шанкаром, что привело в 1965 году к их личной встрече.
Кроме исполнения музыки и занятий композицией Колтрэйн очень много времени проводил за книгами, по большей части немузыкальными. Он не слонялся по книжным магазинам, но люди, которые были так или иначе связаны с книгами, оказывали на него влияние в течение многих лет. Именно они убедили его вступить в несколько книжных клубов и заняться тщательным отбором. Особенно Джона интересовали книги по философии и религии. Сонни Роллинс порекомендовал «Автобиографию йоги», Билл Эванс — «Комментарии к жизни». Кришнамурти; Эдгар Кейс, Камил Джибран, египтология, сайнтология, Платон, Аристотель — сотни книг стояли на полках, лежали в разных местах комнаты или на кровати во время отдыха тенора и сопрано, потому что он любил играть и читать на ночь, словно серенадой приглашая жену ко сну.
Где и когда он находил время для чтения — Нэйма толком не знает. Телевизор включали главным образом для Тони, звуки теле- и радиопрограмм были для Джона словно аккомпанементом, на фоне которого он беседовал с Зитой о космических путешествиях и возможностях жизни на других планетах. Они обсуждали также Эйнштейна, Джон интересовался такими вещами, как гравитационное и магнитное поля и читал все, что мог, о теории относительности… с некоторым до странности пророческим результатом.
Еще он любил водить машину. В то время он ездил на «Плимут-Седане» 1958 года, которого затем сменил «Меркурий с фургоном» (1960) и только после этого «Крайслер». В последний год существования его квартета музыканты разъезжали по стране в «Меркурии» — «квартетном» варианте оркестрового автобуса, в котором ездил когда-то Колтрэйн.
Зита Карно:
«Сперва мы заходили выпить кофе, затем ехали в клуб, где он играл. Он фанатически стремился попасть на работу вовремя. Если он опаздывал, то ехал напропалую на красный свет и пугал меня до смерти. Я всегда удивлялась, что его никогда не останавливал полицейский и он никогда не попадал в аварию. По крайней мере, пока я была с ним».
Нэйма и Тони вспоминают многочисленные более приятные и на торопливые воскресные выезды. Но не все были таковыми, потому что скрытая импульсивность иногда прорывалась наружу: он мог, едва попробовав ужин, тут же сказать: «Мне этого не хочется, давайте пообедаем в другом мест». Затем они садились в машину и ехали в какой-нибудь ресторан, который он считал подходящим. Чаще всего это был индийский ресторан, потому что он экспериментировал с кухней, как с музыкой…
Однажды Нэйма сказала со вздохом:
— Чтобы жить с ним, я вынуждена отделять музыканта от человека.
Иногда ей приходилось отделять музыканта от музыканта, и это была задача потруднее. Однажды он принес домой арфу, поставил ее в углу гостиной и попросил посмотреть, не сможет ли она что-нибудь на ней сделать.
По правде говоря, ей хотелось от нее избавиться, иногда она играла на фортепиано, но арфа?! Она отказалась брать уроки игры на арфе, и это было окончательное решение.
Зита изредка приводила классического арфиста, который исполнял для них отдельные фрагменты симфонической музыки. Джон закрывал глаза и представлял сцену, голова его мечтательно склонялась. Когда музыкант кончал, Джон поворачивался к Нэйме и говорил в легкой улыбкой: «Тебе не хотелось бы играть нечто подобное?»
Он завел также обычай просматривать телепрограммы, ожидая фильмов братьев Маркс. В этих случаях он оставался дома и с нетерпением дожидался того момента, когда на экране появлялся Харпо. После этого он увеличивал громкость, опускался на пол и, приняв позу лотоса (он занимался и йогой), сосредотачивался на фильме. Когда соло Харпо заканчивалось, Джон долго смотрел на арфу в углу комнаты и говорил жене: «Ты знаешь, Харпо действительно умеет играть».
— Ну, а я не умею, и ты это знаешь, — отвечала она, а затем, скрежеща зубами в притворном гневе, добавляла, — но я все еще могу говорить и зубами докажу это.
Джон мягко посмеивался, потому что ответ бил в точку. По настоянию Нэймы он, наконец, нашел дантиста, который сказал ему правду: его зубы подобным трухлявым деревьям, и чем скорее их удалить, тем лучше. Мучаясь и сомневаясь, Джон все-таки принял решение, и результат теперь был у него во рту: полный набор зубных мостов новейшей конструкции.
Иногда по вечерам, если позволяла погода, наступало время телескопа, еще одного увлечения Колтрэйна.
