— Зачем? Ведь у меня всё равно нет никаких доказательств. Да и сам-то уже давно не с ними.
Какое-то время молчали.
— Мы завтра же должны побывать на могиле матери, — сменил тему Фёдор.
— Вон, видишь, — указал рукой с сигарой на вид из окна.
— Да. Очень красиво. Даже, какое-то время мне казалось, напоминает Украину.
— Это всё теперь будто частичка земли, где я родился. Но, впрочем, не всегда было так. Последнее время больше чувствую это. Как умерла твоя мать, будто забыл о России. Она теперь здесь, вокруг моего дома.
— А дальше?
— Дальше пустота.
— Тебе не страшно одному? — перешёл на ты.
— Нет. Я с Марией.
— Кухарка?
— Да. И твоя мать приходит ко мне. Или нет. Не так. Я разговариваю с ней. Этот диалог длиться постоянно.
— Может тебе всё же съездить со мной на время. Пожить с нами? И, если не сможешь, вернёшься в Англию.
— Думаю, не стоит перемещать попусту своё тело в пространстве. Я же не насекомое, легко преодолевающее законы всемирного тяготения.
Старое деревенское кладбище с кое-где заваливающимися каменными крестами. Низкий забор. Англиканская церковь. В самом дальнем углу у стенки забора, надгробие, в виде гранитной плиты с православным крестом, в углу которого порхают две бабочки. Большая и маленькая. После имени и фамилии с датой рождения и смерти, эпитафия:
«Падающий цветок вернулся вдруг на ветку. Оказалось: бабочка!»
Нагнулся. Положил на могилу цветы, заранее срезанные приходящим два раза в неделю садовником с красивого розового куста, у входа в дом.
Стоял какое-то время молча.
Не тогда, когда перебрался в Петербург оказался один, лишившись родительского присмотра. И не после отцовского письма, извещающего о смерти матери. А именно сейчас, когда рядом с ним стоял отец, понимал; он и есть его прошлое, связь с которым вскоре может оборваться навеки, оставшись лишь в воспоминаниях, фотографиях, генах, что передались дальше, теперь и его дочери. Вскоре автоматически сам станет таким же прошлым для неё, при этом оказавшись в полном одиночестве.
— Отпевали в храме?
— Нет. Дома. Я привёз из Лондона православного священника. Сам не хожу в православный храм. Перестал с тех пор, как перебрался на остров. Но, теперь иногда заглядываю в местную церковь. Просто стою в углу. Прихожан почти нет. Люди отвернулись от Бога. Но, для меня это на пользу. В тишине Он лучше слышит наши мысли.
— Вторая бабочка это ты? — указал на памятник.
Ничего не ответил отец. Повернулся, пошёл в сторону дома.
Вернулся в Финляндию без отца. Знал; последний раз видел его. В чём, впрочем, и убедился через два года, получив письмо из Англии о его смерти.
Судеты были уже присоединены к Германии. Европу штормило. Кто должен был стать следующим? Неужели отец был прав и во всё больше нарастающем противостоянии Россия могла переиграть Германию.
Ездили на дачу на машине Степана Григорьевича.
Паша решил строить там дом. Первый дом своими руками. Прикинув на бумаге, что именно желает построить, показал Степану Григорьевичу.
— Без второго этажа? — удивился тот.
— Сам чердак под двухскатной крышей и есть второй этаж.
— Не пойдёт.
— Как бы вы хотели?
— С горбатой, как питерские мансарды, — хитро улыбнулся тесть.
— Но ведь так дороже. Да и места меньше, — расстроился Павел. Не хотел спорить с тестем. Во-первых, уважал его, во-вторых, понимал; он спонсор строительства. Поэтому должен был полностью угодить его желаниям, при этом ещё и оставшись верным архитектурной лаконичности.
Но, как же можно было сделать современный дом, с функциональной архитектурой, при этом лавируя между изысками, наполненными излишеством форм и решений.
Вспоминал архитекторов, работавших в стиле конструктивизм. Как им удавалось воплощать свои решения в среде любящих излишества заказчиков. Может и сам-то конструктивизм зародился случайно, не по воле прогрессивных архитекторов, а из-за резкого роста промышленности, только на первое время заставив всех авторов отказаться от слишком уж помпезного модерна? Может не сами архитекторы были инициаторами этого нового движения, всегда являясь рабами, так и оставаясь по наши дни. И, всё, что им только удалось запроектировать, вовсе не от души, а из-за давления жадных капиталистов?
В любом случае, очень расстроился. Не хотел делать, да ещё и собственными руками ту архитектуру, которой и так был напичкан его город за такое короткое время, что находился в составе СССР.
Одно только сладкое снаружи, но вонючее изнутри здание вокзала первым делом, при попадании в город поездом, передавало впечатление о нём, как о военнопленном, длительное время лишённом возможности мыться.
— Не даёт? — без особого участия поинтересовалась Инга, слышавшая разговор.
— Угу.
— Ну, и хрен с ним. Купим новую.
— На какие шиши?
— Ты же не хочешь зарабатывать.
— Я хочу, да и могу построить сам. Почему мне не дают это сделать!? — огрызнулся жене.
— Потому, что это не наша дача, — грустно улыбнулась в ответ.
