Геллерт совсем не изменился за те семь месяцев, что они не виделись. Всё такой же высокий — не ниже самого Ала, правда они никогда и не мерялись. И всё такой же красивый. Ал всегда мог рассмотреть в любом человеке что-то красивое, будь то глаза, улыбка или тело. Душа, в конце концов. Он умел признавать красоту. Его мать была красива строгой, холодной и недоступной красотой. Ариана обладала душой и внешностью ангела. Агнесс тоже была красива. Хоть они и расстались, и отношения их теперь оставляли желать лучшего, Ал признавал это, потому что привык быть честным по крайней мере с самим собой. К чисто французской красоте Розье добавлялся личный шарм девушки, присущий только ей. Он знал, что и сам не был уродом и в некотором роде даже был привлекательным. Нет, нарциссизмом Альбус не страдал. Просто стоило лишь взглянуть на Эбби, который был чуть ли не его копией. Но были на свете два человека, которые были идеальны, прекрасны душой и телом. При взгляде на них Алу хотелось жить, чувствовать, любить. Одним из них был Гарри — милый, так сильно ассоциировавшийся у Дамблдора с совёнком: то хмурый, взъерошенный и недовольный, то один сплошной пушистый комочек счастья. А вторым был Лер. Он был не просто красивым. Он был великолепным.
Перед мысленным взором Альбуса встал образ одиннадцатилетнего мальчишки, такого, каким он увидел Гриндевальда в первый раз. Светлые волнистые волосы обрамляли холёное овальное личико с острыми скулами, про которые Ал сначала подумал: «Мерлин, как с такими можно жить?» Следующим, что тогда приглянулось Дамблдору, были губы — полные и розовые, складывавшиеся в одностороннюю усмешку и образовывавшие ямочку на правой щеке. Они постоянно притягивали взгляд Ала, тогда ещё совсем неискушённого ребёнка. Да и сейчас, если говорить по правде, он не мог не думать о них, о том, как несколько мгновений назад эти самые губы целовали его шею, лицо. Но самым запоминающимся во внешности — в эффектной внешности, надо признать, — Геллерта были глаза. Всегда чуть прищуренные то от сдерживаемого веселья, то от злости и ярости — двух крайностей его характера, которые попеременно сменяли друг друга, — тёмно-серые, цвета графита, они манили и гипнотизировали, подчиняли своей воле и ломали чужую. И Альбус не раз сдавался под взглядом этих глаз. Конечно, губы и руки Лера тоже немало этому способствовали.
— Ал?
Альбус вздрогнул. Задорный мальчишка тут же исчез, и на его месте появилась его копия, более взрослая, во взгляде которой вместо смешинок были лишь жгучее желание и небольшая тревога.
— Я не могу, — взяв себя в руки, наконец, твёрдо сказал Дамблдор.
— Почему? — Геллерт прикрыл глаза и глубоко вздохнул, стараясь оставаться спокойным.
— А сам не догадываешься? — какой бы серьёзной, опасной и очень, очень несмешной ни была ситуация, Ал не смог удержаться от ехидной реплики.
— Так, — Гриндевальд ещё раз глубоко вздохнул. — Давай-ка уже проясним ситуацию раз и навсегда, — Альбус невозмутимо сложил руки на груди, молча предлагая Леру продолжать. — Если ты помнишь, исключили меня. Я вообще не понимаю, какого чёрта ты так ерепенишься. Это во-первых. Во-вторых, предугадав, что это тебя расстроит, я извинился. Раз пятьсот.
— Расстроит? Расстроит?! — Ал от возмущения всплеснул руками. — Расстроит меня? Я был потрясён и раздавлен, но никак не расстроен!
— Вот и отлично. Я бы очень не хотел тебя расстраивать, — Лер улыбнулся своей кривой улыбкой, и на щеке тут же образовалась ямочка.
— Прекрасно, — фыркнул Ал, заставив себя отвести взгляд от губ Гриндевальда. — Что же так?
— Я тебя люблю, — ответил Лер и пожал плечами. Это было так просто и одновременно так честно, — так в стиле Лера — что сердце Ала пропустило пару ударов, а потом упало куда-то в район желудка, затрепыхавшись там счастливой птичкой.
— Ты убил человека, — это должно было звучать, как самый главный и неоспоримый аргумент, но вышло жалко и неразборчиво.
— Мы же знали, что жертвы неизбежны, — Геллерт выгнул бровь. — Или нет?
— Этот Н.…
— Новальски, — вежливо поправил Лер.
— Новальски, — протянул Дамблдор, словно пробуя имя на вкус. — Прекрасно. Теперь я ещё и имя знаю. Ладно. Этот Новальски, он выступал против наших взглядов?
Увидев, как Геллерт засомневался, Ал уже было обрадовался, что у того закончились ответы на все вопросы и контраргументы к любому его мнению, и одновременно расстроился, ведь это подтверждало его правоту, а никогда прежде Дамблдор не хотел, чтобы его предположения оказались ошибочными, но Гриндевальд тихо и уверенно ответил:
— Нет. А вообще, почему это ты осуждаешь меня? — вопрос был таким неожиданным, что Дамблдор удивлённо захлопал глазами. — Мы не виделись семь месяцев, потому что кое-кто не приехал на Рождество! Я соскучился, я просто сходил с ума, а ты вместо того, чтобы просто побыть рядом, устраиваешь скандалы, как ворчливая старуха! И почему, кстати, устраиваешь скандалы ты? Я должен рвать и метать, но я, как уже говорил, не хочу тебя расстраивать…
— Из-за чего? — фыркнул Альбус.
— Из-за этого маленького грязнокровки, с которым ты развлекаешься.
