Это прекрасное чувство, когда воздух в лёгких кончается, но ты знаешь, что человек может не дышать три минуты, целых три минуты, которые, тем не менее, кажутся крошечными и исчезают в мгновение ока.
О это волшебное чувство, когда он подхватывает тебя на руки, и ты обвиваешь его ногами, и вы чувствуете единство, как будто у вас одно тело на двоих, один разум, одна душа, одна страсть, одна любовь.
Это ужасное чувство, когда он, нежно уложив тебя на кровать, приподнимается, тем самым неизбежно отдаляясь. Ты чувствуешь холод и разочарование, но быстро понимаешь, что он просто снимает с тебя очки и кладёт их на тумбочку у кровати.
О это обжигающее чувство, когда он склоняется и снова целует тебя: требовательно, ненасытно, подчиняя, чтобы не возникало больше никаких сомнений, кому ты принадлежишь, и одновременно легонько поглаживает волосы, путается в них пальцами, показывая, что сам зависит от тебя не меньше, чем ты от него. Кнут и пряник, меч без рукояти, палка о двух концах.
Это предвкушающее чувство, когда он непослушными пальцами пытается расстегнуть остальные пуговицы на твоей рубашке, но ничего не выходит, и он просто срывает её с тебя, и пуговицы разлетаются по кровати, а некоторые даже падают на пол. Так им и надо. Нечего было мешать.
Это чувство трепета, когда он прокладывает дорожку из поцелуев от шеи и ниже — к ключицам, груди, животу, и вдруг с удивлением встречает на своём пути помеху в виде ремня и брюк. А ты, закрыв глаза, задыхаешься, будучи не в силах сделать ничего больше, кроме как запустить пальцы в мягкие светлые волосы, то поглаживая их, то сжимая, когда очередная волна наслаждения заставляет твоё тело содрогаться от удовольствия.
О это чувство несправедливости, когда на тебе уже нет рубашки, да и брюк тоже скоро не станет, а он полностью одет, и получается, что ты почти и не принимаешь в этом участие, плавясь от наслаждения и позволяя ему делать с собой всё, что заблагорассудится. И ты, поборов желание только принимать ласки, с трудом садишься и, не медля более, стягиваешь с него колючий шерстяной свитер и отбрасываешь его прочь, ибо греховное это дело — скрывать такую красоту, а он скрывает.
Это чувство счастья, когда проводишь руками по красивой белой груди и чувствуешь, как под твоими ладонями сокращаются мышцы, и радуешься, что твои прикосновения производят такой эффект. А когда добираешься до низа живота и легонько, едва касаясь, поглаживаешь нежную кожу и слышишь приглушённый стон и чертыханья, то понимаешь, что всё делаешь правильно, что помнишь, что нужно делать, как нужно и где нужно.
Это чувство волнения и желания, когда он опрокидывает тебя обратно на подушки и, больше не растягивая время и не церемонясь, стаскивает брюки — и твои, и свои собственные. И теперь, когда оба обнажены, нет ничего, кроме вас двоих, ваших тел и вашей любви. И в момент полного единения кажется, что весь мир — ничто, и всё остальное тоже не имеет значения, потому что в этот миг существуете только вы двое.
О это чувство!..
— Ал, — поцелуй в макушку. — Вставай. Уже полдень.
Что-то нечленораздельно промычав, Альбус перевернулся на другой бок и натянул на голову одеяло.
— Блинчики уже готовы. С малиновым сиропом и горячим чаем.
Всё ещё не вылезая из-под одеяла и не открывая глаз, Ал, тем не менее, уже проснулся, стоило лишь Леру произнести волшебное слово «блинчики».
— Ты испёк для меня блинчики? — донёсся, наконец, из-под одеяла его приглушённый голос.
— Конечно. Для тебя — что угодно, — почувствовав, что одеяло начало потихоньку сползать с головы, Дамблдор недовольно замычал. — Блинчики, Ал, — напомнил Геллерт.
Тяжко вздохнув, словно вылезал не из-под одеяла, а из окопа, прямо на растерзание врагу, Альбус сел и протёр глаза. Тут же на носу, словно из воздуха, появились очки, и мир приобрёл чёткость и ясность. От неожиданности захлопав ресницами, Альбус сфокусировал взгляд на сидевшем в изножье кровати Геллерте.
— Добрый день, мистер Дамблдор, — с серьёзным видом приветствовал его Гриндевальд, но через мгновение ухмыльнулся и, пересев поближе, протянул руку к щеке Альбуса. Ожидая какого-нибудь подвоха, Ал настороженно следил за его движениями, и когда Лер предъявил его взору маленькую пуговицу, растерялся. — У вас тут пуговица к щеке прилипла и оставила миловидный отпечаток.
Ал потёр щёку, на ощупь отметив, что Гриндевальд был прав.
— Кто же, интересно, тут пуговицы разбросал? — ехидно осведомился он. В мозгу сложилась целая проповедь, каким плохим был Геллерт и как сильно ему нужно было учиться терпению и толерантности, но возможности явить её на свет белый его лишили самым наглым образом — заткнув рот поцелуем.
— Я рад, что ты вернулся, — отстранившись, шепнул Лер.
— Я вообще-то вернулся ещё вчера, — фыркнул Ал. — Теперь вас с добрым утром, мистер Гриндевальд.
— Вчера я забыл это сказать, — Лер пожал плечами.
— Да, — протянул Дамблдор, — ты же был так занят, срывая пуговицы с моей рубашки! Как же тут всё упомнить?
Геллерт засмеялся.
— Это камень в мою сторону? — осведомился он. — Мимо, Ал, мимо.
