Геллерт поморщился. Эта бессвязная речь причиняла ему практически физический дискомфорт, словно это были не обыкновенные безобидные и даже не слишком-то понятные слова, а огромные железки, падавшие ему на голову с каким-то извращённым усердием.
Прикрыв глаза, Лер сморщил нос и бросил:
— Говори внятно и правдиво.
— Захотелось сладкого чаю, — опустив плечи и голову, практически прошептал Эванс.
Гриндевальд не смог удержаться от того, чтобы удивлённо вскинуть брови. Что-что? «Чаю»? О боги! Внезапно ему так сильно захотелось уткнуться лбом в ладонь, что желание это стало практически болезненным. Дёрнув себя за прядь волос, отвлекаясь таким образом от странной мысли, Геллерт проворчал:
— Садись.
Батильда время от времени повторяла, что у каждого человека было своё собственное наказание за грехи, особенное, ни на чьё другое не похожее. Может, задался вопросом Лер, вот это и было его наказание? Терпеть этого… хм, Эванса? Когда же в таком случае он успел столько нагрешить?!
— Я и сам могу… — начал было Эванс, но Лер, хмыкнув, оборвал его:
— Да, точно. Я вчера чуть не наступил на результаты твоей самостоятельности.
— Извини…
— Прекрати извиняться! — злобно одёрнул Геллерт, бросив недовольный взгляд через плечо. — Это раздражает!
— Э-э… да, изви… кхм, — Эванс замялся, и Лер довольно хмыкнул. Если уж волей случая… или Дамблдора им всем пришлось жить под одной крышей, придётся Эвансу соблюдать определенные правила. А там, глядишь, он, может, и уедет.
Сосредоточившись на этой маловероятной, но такой радующей мысли, Геллерт погрузился в повисшую тишину, полностью отдавшись спокойствию и мерному искусству приготовления чая.
Взмах палочки — и вода в небольшом фарфоровом чайничке закипела, забулькав. Чаинки, маленькие, причудливые, каждая из которых имела собственные форму и размер, коснувшись поверхности кипятка, тут же продолжили своё погружение в глубину неизведанных вод, кружась в неком причудливом танце. Несколько минут ожидания, пока чай заваривался и настаивался, пролетели в мгновение ока, и вот тёмная горячая жидкость тонкой струёй потекла в высокую чашку, слабо поблёскивая в луче света, пробивавшемся из окна. Чай будет крепким и терпким — таким, каким и должен был быть настоящий чай. Только вот… Геллерт дотянулся до сахарницы, и опустил в чай несколько кубиков сахара. Только вот добавлять в чай сахар было просто варварством. Сахар перебивал всю гамму вкусов и ароматов, и с ним чай уже и чаем вовсе не был.
— Это немецкий?
Звук голоса был до того неожиданным, что Гриндевальд опять чуть было не дёрнулся. Глубоко вздохнув, он мысленно начал считать до десяти, убеждая себя в том, что сам был виноват: не следовало забываться и забывать, что находился не в одиночестве.
Обернувшись, Лер аккуратно поставил чашку перед Эвансом и лишь затем ответил, бросив взгляд на заинтересовавшую того вещь — газету:
— Да.
Гриндевальд отодвинул стул и уселся напротив, скрестив руки на груди. Какой там был план? Смутить? Вывести из равновесия? Унизить? В любом случае, каким бы ни был этот самый план, которого у него, похоже, ещё и не было, нужных слов Лер подобрать не мог. С одной стороны, если он что-то такое скажет, Ал счастлив точно не будет, а с другой… он просто не знал, что говорить.
— Спасибо, — Эванс неуверенно улыбнулся, но Геллерт даже бровью не повёл. Наилучшим выходом в таком случае будет казаться невозмутимым и спокойным, а позже он уж решит и определит линию поведения.
Гриндевальд молчал, наблюдая, как Эванс пододвигал к себе за ручку чашку, приподнимал её, подносил ко рту, делал глоток и болезненно кривился. Не в силах сдержаться, да и не желая этого вовсе, Лер усмехнулся. Совсем мальчишка, слишком ребёнок. Кто же пьёт так настоящий чай — горячий, обжигающий, практически кипяток!
Поставив чашку обратно на стол, Эванс прикусил губу, но уже буквально через какие-то несколько минут снова сделал глоток, маленький, осторожный. Внезапно осознав, что хотел одобрительно улыбнуться, Геллерт прищурился, подавляя это абсолютно необоснованное и глупое желание. Упорство, всего лишь! Таких мальчишек на свете были миллионы, и в этот ничего особенного не было, и Ал скоро это поймёт.
— Ты знаешь немецкий?
Это что, была ещё одна попытка завязать разговор? Откровенно жалкая, честно говоря. Лучше бы он просто помолчал…
— В том числе, — непроизвольно откликнулся Лер. Осознав, что голос его звучал вполне себе… нет, не дружелюбно, но спокойно и ровно, он скривился. Ну, ладно, в следующий раз будет внимательнее и осмотрительнее.
— А ещё какие? — воодушевлённый ответом, Эванс, казалось, будто ожил: глаза засверкали, пальцы нервно забарабанили по стенкам чашки, а сам он чуть-чуть подался вперёд, словно то, о чём они говорили, было самым секретным секретом на свете.
