Тишина. Она баюкала и ласкала слух. Нежная, изящная, но отнюдь не хрупкая, потому что, казалось, ничто не могло разрушить её. А Альбусу хотелось шума и смеха, едких интонаций, радостных криков, недоверчивых тихих слов. Да даже обыкновенному треску огня в камине или завываниям ветра он был бы рад, но как будто сама природа сговорилась со случаем и была молчалива и тиха.
Лер ушёл, отшучиваясь тем, что не мог вечно бегать от Батильды, и обещая вернуться так скоро, как только сможет. Конечно же, он говорил, что будет безумно скучать, считать секунды до возвращения, поцелуя, объятий, ночи, и всё подобное в том же духе, и Альбус не сомневался, что он будет. Конечно, куда же денется. Но почему он тогда не выглядывал в окно? Ведь это было так просто — только подойти и отодвинуть тяжёлую чёрную штору, махнуть рукой, улыбнуться… И Ал бы увидел. И он бы даже, скорее всего, верно и преданно ждал этого короткого мгновения, просидел бы всю ночь рядом с окном, склонив голову на сложенные руки, ради одного-единственного момента. Но он не сидел и не ждал, потому что прекрасно понимал, что Лер не подойдёт и не успокоит его волнения. Альбус чувствовал, — даже не знал, а именно чувствовал, потому что ничто, абсолютно ничто не указывало на это, — что дело было вовсе не в Батильде. Гриндевальд всегда выказывал ей и всем окружающим свою независимость, и подобная покорность была более чем подозрительной. Альбус готов был поклясться на чём угодно и чем угодно, что Геллерт что-то задумал и теперь планировал, чётко и чутко выверяя каждый свой шаг и действие. И это не нравилось Альбусу. Нет, не то, что Гриндевальд что-то планировал, а то, что делал он это втайне от него.
Но всё-таки, как бы ни был Ал озадачен этой скрытностью, волновала его вовсе не она. Лер всё расскажет, просто не сможет не рассказать. Если даже и не пожелает по своей воле, то Альбус найдёт способ — честный или слизеринский, неважно — всё выяснить. Сейчас куда как больше Ала волновал Гарри. Волновал даже не тем, что работал, словно был бессмертным пони, а тем, что таким образом он избегал его. Раз за разом, снова и снова.
Альбус закинул руки за голову. При мыслях о Гарри его постоянно охватывала досада, и кроме того голова начинала кружиться, а жар разливался по всему телу. Ал тяжело вздохнул. Лучше было не думать об этом. Лучше не надо. Не сейчас.
Но, вопреки своим же мыслям и голосу здравого смысла, даже наперекор им, Альбус бережно отыскал среди воспоминаний тот маленький кусочек солнечного тепла, который ворвался в его жизнь так резко и неожиданно (не без содействия Геллерта, разумеется, но на этом Альбус старался не заострять внимания — он был и раздражён, и безумно благодарен одновременно, поэтому просто отблагодарил Гриндевальда, ни о чём не упоминая и ни о чём не спрашивая).
Альбус прикрыл глаза, припоминая тепло прикосновений Гарри, сухость чуть обветренных губ, вкус гранатового сока. Сколько раз он мечтал об этом? Как долго? Конечно, в его воображении всё было далеко не так: там Гарри целовал его добровольно, а не по чьей-то указке, а он сам не был так растерян и зол, да и вообще в воображении всё было несколько… эпичнее, пафоснее, вдохновеннее. Но реальность оказалась куда более привлекательной и да, даже, можно сказать, идеальной. Хотя со стороны он, должно быть, смотрелся жутко комично, недаром же Эбби так взъерепенился. Ну и пусть.
Ал сглотнул и облизал губы. Не надо, не надо, не надо думать… Не надо вспоминать… Он резко сел. Снова тишину прорезал скрип пружин и матраса, до чего же противный, но хоть какой-то звук. Хоть какой-то. Стянув с себя рубашку, Альбус снова откинулся на подушки. Снова этот скрип. Может, возникла у Дамблдора мысль, попрыгать? Разрушить тишину, разогнать хмурые мысли? Но лень была всё-таки велика, да и простыни приятно холодили кожу, а мысли… вовсе и не были такими уж и плохими на самом деле.
Гарри, Гарри, Гарри. Удивительно мелодичное имя. Га-арри-и. Гарри. Хотелось повторять и повторять, раз за разом, до тех пор, пока в горле не пересохнет, а язык не начнёт заплетаться.
