— Это связано со смертью моих родителей.
— А патронус?.. — такта Геллерту явно было не занимать. — Давно ты можешь его вызывать?
— Около пяти лет, — Поттер безразлично пожал плечами.
Неловкое молчание, неуютное, неправильное, повисло в воздухе, но Гарри делал вид, что был полностью погружён в созерцание заката. Мысли о том, что узнал за этот день, никак не хотели покидать его, но и Гриндевальд не был намерен оставлять его в покое.
— Через две минуты обратный портал.
Гарри кивнул. Ещё несколько секунд он смотрел на заходящее солнце, прежде чем отвернуться и ухватиться за руку Геллерта, в которой лежала серебряная подвеска. Последним, что он увидел перед рывком в неизвестность, были широко раскрытые тёмно-серые глаза, в которых отражались его собственные. В следующее мгновение они уже стояли перед знакомой тяжёлой дверью дома Ала.
— Готов? — спросил Геллерт, глядя прямо перед собой. В голосе чувствовалось волнение, но Поттеру было не до этого.
— К чему? — не особо заинтересованно откликнулся он.
— К головомойке, конечно, — кривая усмешка на мгновение исказила лицо Гриндевальда. — Нас не было целый день.
Гарри нахмурился, чувствуя, как волнение поднялось к горлу и застряло там комом.
— Ты же предупредил Ала, верно? — медленно проговорил он, заранее зная ответ.
— Ну… — Геллерт замялся и переступил с ноги на ногу. Он явно опасался заходить в дом. — Возможно, я оставил записку.
— Записку, — эхом откликнулся Гарри. — Ты струсил сказать в лицо?
— Что? Я не трус! — Геллерт ощетинился, защищаясь, став похожим на ежа. Милого такого ежа, конечно, но чертовски колючего. — Просто… — он поморщился. — Я же говорил, Ал не хотел, чтобы я был там.
— И теперь кого-то ждёт выволочка? — Гарри наигранно усмехнулся, предвкушая предстоявшее зрелище. — Это будет занятно.
— Я бы на твоём месте сильно не обольщался, — мрачно откликнулся Гриндевальд. — Кто составил мне компанию, отправившись неизвестно куда?
Улыбка медленно сползла с лица Поттера. Да, в чём-то он был прав, но… ладно, сейчас это было не самым важным. Сейчас нужно было сделать всё возможное, чтобы предотвратить нечто более страшное, чем недовольный Альбус, причём сделать это тихо и незаметно. Он не должен был допустить момента, который разрушит жизни многих людей. Жизни Ала и Геллерта.
========== Глава 25. Что скрывается за «но» ==========
— Я думал, ты благоразумнее! Думал, ты на моей стороне! — бушевал Альбус. — И мне было очень обидно обнаружить утром…
— Утром? — Геллерт усмехнулся, предприняв попытку разрядить обстановку, но Дамблдор лишь раздражённо передёрнул плечами и закатил глаза, мол, не придирайся к словам и больше не смей ничего говорить о том, сколько я сплю, что заставило Гарри, пристыженного и до этого лишь переводившего взгляды с одного на другого, прыснуть.
— …что вы бросили меня одного, оставив в качестве своего оправдания жалкий клочок бумаги. «Уехали в Гаагу. Целуем, любим, скучаем, не злись», — зачитывал Ал скомканный за день переживаний листок. — Серьёзно? Это должно было меня успокоить? «Не злись»? Да пошёл ты к чёрту, Лер! Совершенно никакого чувства такта!
Гарри чувствовал вину и раскаяние, но ещё сильнее хотелось провалиться под землю от жгучего стыда. Ему хотелось обнять Альбуса, успокоить, сказать, что всё было хорошо, спрятать лицо у шеи и тихо-тихо извиниться, но он не рискнул, потому как даже Гриндевальд опасался лишний раз пошевелиться. В одно мгновение тёплый, мягкий и ласковый Ал, его, их Ал, превратился в разочарованного, пышущего негодованием профессора Дамблдора, который будто бы спрашивал: «Как ты мог так поступить, Гарри?» И не было привычного тёплого сияния во взгляде и такого раздражающего, но добродушного «мой мальчик», и чёрт, это действительно было жестоко. Потом Альбус, конечно, смилостивился, тяжко вздохнул и, устало опустившись в кресло, протёр глаза, долго молчал, после чего сказал, что их обоих надо было бы хорошенько наказать.
— Выпороть так, — горькая усмешка, — что неделю ровно сидеть не сможете.
Лер, изо всех сил стараясь скрыть воодушевление, согласно закивал, подтверждая, что уж он-то точно был виноват и готов понести такое жестокое, но справедливое наказание, за что Дамблдор смерил его суровым взглядом а-ля «ага, сейчас».
