Несколько часов кряду Гарри не мог уснуть и ворочался с боку на бок, раскаиваясь из-за того, что заставил Альбуса переживать. Гриндевальд, которого Дамблдор выставил из спальни, завалился в комнату Гарри. Сидел, слава Мерлину, в кресле, что-то читал при свете Люмоса и постоянно ворчал, недовольный тем, что скрип кровати не давал ему сосредоточиться. Его злило то, что Ал просто захлопнул дверь перед его носом, и теперь это мифическое, как он думал до того, наказание становилось явью. Поттер парировал, колко замечая, что всё это, в общем-то, была самого его, Геллерта, вина, и что нечего было огрызаться на него, и вообще, не нравится — никто не держит, дверь не заперта. Гриндевальд замолкал, но лишь на несколько минут, после чего снова начинал недовольно шипеть и бурчать, проклиная весь свет. После пары часов подобного цирка с конями Поттер вылез из кровати и перебрался на подлокотник кресла, локтем толкнув Лера в бок, чтобы подвинулся. Скосив взгляд на жёлтые страницы, он с досадой обнаружил непонятные слова незнакомого языка и закатил глаза, усилием воли заставляя себя не раздражаться. Вечно этот Гриндевальд что-то из себя строил, выпендрёжник! Вежливо, насколько мог, не без доли иронии, конечно, Поттер попросил Гриндевальда рассказать, о чём читал, на что тот пустился в пространственные рассуждения. На неизвестном языке. Не выдержав, Гарри несильно замахнулся и дал Геллерту лёгкий подзатыльник. Надо было видеть его ошеломлённое лицо! Ал бы точно жалел, что в такой момент предпочёл трагично обижаться. Поттер прыснул со смеху. Внезапно и бесконечно жестокая и безжалостная расправа Дамблдора показалась мелочной и не такой уж страшной, и обида Ала — несерьёзной и временной, в самом деле, это же Ал, он не мог долго злиться, и неловкость и скованность этого дня и всех предыдущих — ушедшими в прошлое и теперь совсем незначительными.
Геллерт не остался в долгу — Гарри получил по руке, да так, что та потом горела, словно её пожирало Адское пламя. Это могло бы продолжаться бесконечно, но Альбус был прав: он, Гарри, был разумнее и спокойнее Гриндевальда. Сна не было теперь ни в одном глазу, вместо этого жутко хотелось поговорить, обсудить что-нибудь. И раз уж других собеседников, помимо язвительного, колючего, холодного и острого на язык Геллерта Гриндевальда, не было… но всё, в сущности, оказалось не так и скверно, как могло бы показаться на первый взгляд. Они обсуждали конференцию, Гаагу, Альбуса. Геллерт пустился в рассуждения об архитектуре и искусстве, о гармонии света и тени, идеальных очертаниях и идеалах в целом. Гарри мало что понимал, но был заворожен и очарован его горячностью и увлечённостью и слушал внимательно, стараясь не упустить ни слова и то и дело ловя себя на желании хоть немного продлить эту ночь. Они спорили по поводу тех мифических — и не совсем — войн. В глубине души Гарри знал, что не должен был менять историю, как бы ему того ни хотелось, не должен был даже пытаться, но всё это было так неправильно! Он твердил о гуманизме, Гриндевальд — о чести и сохранности семьи, но недоговаривал. Гарри знал, он же не был идиотом, честное слово. Он знал и пытался вывести Геллерта на чистую воду, распаляя его, но тот был слишком сдержан, слишком холоден и слишком верен себе и своим идеалам. Хоть они и спорили, голос ни разу не был повышен ни одним из них. Яростно, сбивчиво, сердито, возможно, временами злобно, но тихо — чтобы не разбудить Ала. Под утро выдохлись оба, но спор прервал всё же Гриндевальд, оставив без ответа одну из реплик Поттера. Гарри удовлетворённо ухмыльнулся, считая это своей победой, причём далеко не маленькой, и, довольный, утомлённо прислонился к плечу Геллерта. Они молчали, каждый думая о своём. Гарри вспомнилась фраза Геллерта, сказанная в упрёк и, по идее, не содержавшая в себе ничего серьёзного: «А ты дерзкий. Главное — с Алом мягкий и покорный, а со мной — вредный и языкастый». Он задумчиво потёр лоб. А ведь действительно, Дамблдор делал его мягким и добросердечным, каким был и сам, Гриндевальд же возвращал его в реальность, заставляя бороться и отстаивать себя. Это было так странно, но в то же время ощущалось дьявольски правильно.
Ал пришёл с восходом солнца, что было просто поразительно, учитывая, что его никто не будил. Сонный, растрёпанный и прилично помятый, он выглядел до ужаса мило и в то же время сурово. Окинув их на мгновение смягчившимся жалостливым взглядом, Дамблдор взмахнул палочкой, заставляя пару вёдер, ящик бутылок моющего средства и кучу тряпок материализоваться в центре спальни. С трудом сдерживая зевоту, он тихо заговорил:
— В общем, воду знаете, как достать, задача — убрать весь дом, лично прослежу и потом проверю.
Геллерт начал было спорить и пытаться умилостивить Альбуса шоколадным мороженым с шоколадной же крошкой, но безуспешно.
