— А потом, — продолжил Дамблдор, но не сдержался и зевнул, — то же самое с домом Батильды. А потом, — Гарри мысленно проклинал Гриндевальда за дурацкие идеи и себя за наивность, — будете развлекать близнецов. Вероятно, за один день не управитесь.
Заметив, как брови Геллерта изогнулись в удивлении, Альбус коварно усмехнулся.
— Без магии, естественно, дорогой.
Развернувшись в проёме, он помедлил.
— И Лер, — бросил Альбус через плечо, — я хочу мороженое. Шоколадное, как ты и говорил.
И он ушёл спать, на прощание помахав рукой и премило улыбнувшись, оставив Гриндевальда кипеть от злости, а Гарри… ну, в принципе, тоже кипеть от злости, только вот его злость была направлена на Геллерта.
— Геллерт, — улыбнувшись, тихо позвал Поттер.
— Гарри, — так же убийственно вежливо отозвался тот.
— По окончании это ведро окажется у тебя на голове.
Гриндевальд усмехнулся и, подойдя и склонившись к уху Поттера, горячо прошептал:
— А другое — у тебя.
Ручная уборка шла медленно, но если Гарри к ней в некоторой степени всё же привык, то Гриндевальд определённо ни разу в жизни даже тряпку в руках не держал. Гарри ехидно обзывал его белоручкой, за что не раз получал мокрой тряпкой то по пояснице, то по рукам. К тому времени, как проснулся Ал, была убрана, дай Мерлин, только половина дома, да и та — лишь часть жилой его части, которая, в общем-то, была не так уж и захламлена. С Дамблдором, теперь уже окончательно проснувшимся, бодрым и полным сил, чего нельзя было сказать о Гарри (ночь без сна сделала своё дело, хотя Гриндевальд выглядел как всегда безразличным и холодным, будто сон ему вовсе и не был нужен), работа пошла быстрее, потому как он пресекал все ненужные споры и разговоры. Кажется, он даже наслаждался всем этим действом, раскинувшись в кресле, поедая всё-таки где-то взятое Геллертом мороженое и лениво наблюдая за стоявшими на стремянках любовниками. Шальная мысль, что это, пожалуй, было для Ала чем-то похожим на ток-шоу, так любимые тётей Петунией, только вживую, заставила Гарри рассмеяться и тем самым привлечь к себе внимание. Но мало того, что Альбус наблюдал, так он ещё и командовал, и придирался, оценивая их работу, и то и дело гонял из одной комнаты в другую. Лер постоянно бурчал, что не нанимался работать домовиком и вообще ожидал, что хоть в этом доме найдёт тепло и уют, а не хладнокровную эксплуатацию. Ал смеялся и «подбадривал», обещая, что в его собственном доме всё будет совсем по-другому.
К дому Батильды они, уставшие и грязные, подошли уже вечером, когда в воздухе витал приятный сладковатый запах трав и пыли, а солнце светило прямо в глаза, окрашивая мир в золотые краски. Ал не стучал — просто отворил дверь, предлагая им пройти внутрь и немедленно приступить к делу. Геллерт, в очередной раз пробурчав что-то нелицеприятное, принялся за потолок, не дав Поттеру даже подумать о том, чтобы притронуться к росписи. Время тянулось медленно, Ал рассказывал Гарри сказки барда Бидля, немного жутковатые, но чем-то очаровывавшие — чего только стоило одно «Волосатое сердце колдуна»! Геллерт был погружён в свои мысли, не замечая, кажется, ничего вокруг. Поначалу Батильда не появлялась, и к Поттеру начали закрадываться мысли, что она вообще могла ничего не знать об этой задумке Дамблдора, но ближе к ночи она пришла, о чём-то пошепталась с Альбусом, ехидно поглядывая на племянника и Гарри, и снова скрылась, вернувшись, по-видимому, к своему писательству.
Наконец, Дамблдор смилостивился, разрешив закончить с помощью магии, и даже немного помог, за что получил благодарную, полную раскаяния улыбку Поттера и одностороннюю усмешку Гриндевальда, словно говорившую «я же знал, что ты не сможешь спокойно смотреть на мои страдания».
Когда всё было кончено и они вышли на улицу, дуновение прохладного ночного ветра показалось новым глотком жизни, свежим и таким долгожданным. Уже стемнело (чёрт знает, который это был час после полуночи), серо-сизое небо отражало настроение каждого из них, кроме Ала, который был вполне удовлетворён и не испытывал ни капли сочувствия или жалости.
Гарри выгнулся и откинул голову назад, разминая затёкшую шею и затёкшее всё. Всё болело. То есть действительно всё, даже то, что, по идее, не должно было. За выходку Геллерта, в которой Поттеру волей-неволей пришлось принять участие, Альбус наказал их очень сурово.
— Бодрее, Эванс, — усмехнулся Гриндевальд, дразняще выгнув бровь и озорно сверкая глазами. Кажется, к нему вернулось ядовито-ироничное расположение духа. Что ж, хоть к кому-то. — Всё не так уж и плохо. В сущности, могло быть куда как хуже.
— Хуже? — оскорблённо прищурился Ал, взгляд которого не обещал ничего хорошего.
