— Перестань, ты же не хочешь, чтобы я злился, — в ответ на такое Альбус лишь приподнял бровь. — Ладно. Хорошо, — Геллерт стиснул зубы. — Ты же не хочешь испортить наверняка прекрасный вкус торта мрачным настроением.
На этот раз Дамблдор засмеялся.
— Ты прав, — сильно обняв Гриндевальда за шею, он горячо зашептал ему на ухо: — Спасибо, Лер. Что бы я без тебя делал.
— Вероятно, заедал бы такое горе тортом, а то и двумя, — съязвил тот, теснее прижимая его к себе.
— Вероятно, — эхом отозвался Альбус.
Гарри чувствовал себя лишним. Уже в который раз сказка рассыпалась разноцветными острыми осколками, впивавшимися в кожу, оставляя его наедине с реальностью. Вот он, их мир, гармоничный, целый, один мир на двоих, где он определённо был лишним. Ох, Мерлин, ну зачем он остался в прошлый раз? И в позапрошлый? И во все предыдущие разы? Зачем он раз за разом по доброй воле душил себя и свои чувства, потому что было так правильно — по крайней мере, в его мазохистском представлении и видении мира? Гарри опустил взгляд в пол, предпочитая рассматривать паркет, чем лицезреть это. Глаза жгло, но не настолько, чтобы признать, что ему было больно это видеть и стоять при этом отдельно. Это было правильно, да, так и должно было быть, с чего бы ему страдать.
— Гарри, — слегка надтреснутый голос Ала разбил повисшую тягучую тишину. — Ты что-то говорил.
Поттер несколько раз моргнул, прогоняя эту резь в глазах, и поднял голову, растянув губы в болезненной улыбке.
— Нет, ничего. Это не имеет значения, не обращай внимания.
— Что? — Дамблдор обеспокоенно нахмурился. — Ох, Гарри, мой милый, глупый Гарри.
Гарри с долей горечи усмехнулся.
— Ну спасибо, Ал, — голос, этот чёртов предатель, дрогнул, заставив щёки адски гореть от нахлынувшего чувства стыда.
— Иди сюда, иди к нам, Гарри, — мягко позвал Альбус, протянув к нему руку.
Гарри не собирался снова проявлять слабость, он должен был быть непреклонным и независимым, сильным и хладнокровным, но радость, счастье, надежда, желание быть нужным, любимым и оберегаемым в очередной раз взяли своё. Он проклинал себя, мысленно сравнивая с тринадцатилетней влюблённой девчонкой, волочившейся за популярным квиддичным игроком (или одной из тех девиц, что в своё время преследовали его самого), но ничего не мог с собой поделать. Ноги, не слушаясь, сами направились к Дамблдору и Гриндевальду, руки собственнически обвили их, да так, что расцеплять эти объятия пришлось бы приложив огромные усилия, а голова спокойно и так уютно пристроилась на плече у Ала, что всё было до боли гармоничным. Даже мыслей типа «о Мерлин, что я делаю, зачем я обнимаю Геллерта Гриндевальда, он же меня ночью подушкой за это придушит» не возникало. А уж когда Геллерт обнял его в ответ, на удивление мягко поглаживая ледяными пальцами шею, все зачатки сомнений испарились.
Неужели он мог думать, что что-то, помимо этого, было правильным? Что за вздор! Правильно было вот так — без ругани и скандалов, рядом с Алом и — да, чёрт побери — Геллертом. Правильно было сейчас. Остальное не имело значения.
Остальное имело значение. Очень многое имело значение, помимо его детских мечтаний о любящей семье. Друзья, война, хоркруксы, битва с Волдемортом… что там ещё было в списке?
Гарри прислонился лбом к холодному стеклу. Ночь была безлунной, и от этого звёзды казались ещё ярче. Россыпь белых искр на чёрном фоне. Каждая — его невыполненный долг. Слишком многое скрывалось за тем «но». Обязанность, честь, пророчество. Возможно, смерть, ну да мелочи, что там. Наследство, прощение и прощание, снитч. Сплошные загадки. Неприглядное будущее-настоящее, забиравшееся иглами под кожу. Тоска, горькая, но уже тупая и совсем не ранившая. Одряхлевшая и обветшавшая, подпитываемая скорее воспоминаниями, чем реальными чувствами.
Он не хотел возвращаться в своё время, не хотел снова быть одиноким и нежеланным, вечно всем что-то должным и гонимым пробиравшими до костей ветрами. Он не хотел возвращаться… куда? Домой? Даже язык больше не поворачивался назвать то место домом. У него там никогда не было дома, никогда и не будет, если он вернётся.
Если вернётся. Теперь мысль об этом не радовала, совсем даже наоборот.
Что делать? Что делать с этим «но»? Что он вообще мог сделать, чёрт побери? Ведь он пытался, на самом деле пытался. Даже Альбус пытался — и ничего. Всё было тщетно и бессмысленно, глупые романы, бессонные ночи и душевная близость. Ладно, не всё, естественно, но по большей части.
Целый год прошёл. Целый год в девятнадцатом веке, кто бы мог подумать. Целый чудесный год, по странности не уступавший ни одному из предыдущих в его жизни, целый год, полный — хоть раз за всё время его существования! — радости и счастья. Да будь он проклят, этот мир, слишком много требовал для своего спасения. Слишком много — жизнь одного-единственного Гарри Поттера. Слишком много. С каких пор его жизнь стала хоть что-то стоить?
— Эй, Эванс.
Гарри обернулся. Гриндевальд, какая неожиданность.
— Ал начинает волноваться.
