На одном была изображена ночь как она есть: иссиня-чёрное небо с россыпью звёзд на нём, едва различимые в этой темноте силуэты маленьких домиков, деревьев, заборов и церкви на заднем плане. Вид был смутно знакомым, и спустя несколько минут пристального разглядывания Гарри с удивлением осознал, что то была панорама Годриковой Впадины.
На другой картине был изображён Хогвартс — он узнал бы его из тысяч замков, до того родным и привычным был его вид, тем более когда каждый камень был будто срисован с оригинала. Острые крыши башен покрывали пушистые шапки снега, практически сливавшиеся со светлым небом над ними. Гарри даже смог разглядеть телескопы на Астрономической башне и человеческие силуэты в окнах и проёмах, когда подошёл совсем близко. Под пальцами краска тоже не была гладкой — она застыла неровными волнами, которые набегали на песчаный берег — холст, смывая белый песок — чистоту холста — и унося его в море — мир красок и потрясающих пейзажев и портретов. Так, в сущности, было и с людьми. Все они были песчинками на побережье, которых превратностями судьбы то отбрасывало волной далеко на берег, то смывало обратно в море.
На третьей картине был нарисован ещё один замок — выстроенный в готическом стиле, крепкий на вид, хоть и казался несколько утончённым, и высокий, башни которого, казалось, ещё сильнее тянулись ввысь. На самой высокой из них на сильном ветру развевался алый флаг. Рассмотреть, что там нарисовано, Гарри так и не смог, но подозревал, что с высокой долей вероятности там была выгравированная всё в том же готическом стиле буква «Д». Сам замок находился на острове — крошечном клочке земли, который буквально со всех сторон был окружён чёрными водами моря, а высокие волны омывали его берега.
— Ты же говорил, что вам нельзя ничего рассказывать о Дурмстранге, — обернувшись к Гриндевальду, озадаченно проговорил Поттер.
— Ну да, — тот пожал плечами, сделав какое-то замысловатое движение пальцами. — Говорить нельзя, но я ведь и не рассказываю.
Гарри снова повернулся к картине и принялся кончиками пальцев прослеживать нарисованные линии.
— Из-за замка остаётся слишком мало места на острове. Где же всякие, я не знаю, теплицы, парки или что там у вас?
Геллерт тихо рассмеялся и покачал головой.
— Парки? Ты говоришь о Дурмстранге как о курорте, честное слово. Что насчёт теплиц, они в подземельях, — на последних словах Гриндевальд поморщился, словно от боли. Гарри нахмурился.
— Всё в порядке?
— Да, — Геллерт отмахнулся, словно ничего и не произошло. — Нельзя рассказывать, говорю же.
Обеспокоенным взглядом Гарри сверлил его до тех пор, пока он, раздражившись в очередной раз, не сказал, что всё в порядке, и не велел ему отвернуться. Пожав плечами и сделав вид, что ему абсолютно всё равно, — в глубине души он всё-таки чувствовал себя виноватым за то, что выудил у Геллерта очередную подробность о Дурмстранге, и проклинал дурацкие правила, из-за которых двенадцатилетним детям приходилось приносить Непреложный Обет, — Поттер снова вернулся к рассматриванию картин.
Четвёртая картина была портретом Альбуса. Он лежал на тёмно-синих простынях, на удивление гармонично сочетавшихся с цветом его глаз. Волосы, выделяясь пламенеющим пятном, разметались по подушке, а кожа, на которой причудливо отражались блики света, казалась молочно-белой. Черты его лица заострились, отчётливо выделялась каждая мышца, а от шеи и ключиц Гарри очень долго не мог отвести взгляда. Альбус с холста улыбался лишь уголками губ — так бывало совсем редко, но это было жутко соблазнительно и дразняще, что постоянно сводило Поттера с ума. И Гриндевальда, он был уверен, тоже.
— Как ты начал рисовать? Тебя кто-то учил? — любопытство распирало Гарри, и он снова не смог удержаться от вопроса. Геллерт лениво повернул голову, глядя на свои рисунки так, будто сам впервые их видел.
— Начал как все: года в три дорвался до красок, измазал все стены, сам вымазался. Меня никто не учил. Моя мать была профессиональной художницей, поэтому в доме всегда было в избытке холстов, красок и кистей. Я просто делал, что мне вздумается, — родители не возражали, будучи сами творческими личностями. А потом, когда я стал жить с Батильдой, ничего, в принципе, не изменилось: я громил этот дом, в своё время, помимо рисования, увлекаясь дизайном, боевыми искусствами, магическими существами, опасными растениями — да всем, в сущности. Постепенно детские нелепые рисунки стали больше походить на что-то более или менее эстетичное, я оттачивал мастерство, а вот это всё, — он махнул рукой, указывая на стены, — результат пятнадцатилетнего опыта.
— А что, — Гарри замялся, прекрасно осознавая, как глупо, нелепо и нетактично прозвучит вопрос, который он собирается задать. — Что случилось с твоими родителями?
Лениво поднявшись и медленно подойдя к нему (на мгновение у Поттера возникла ассоциация: так хищный зверь подкрадывается к своей жертве), Геллерт несколько минут пристально разглядывал его, словно размышляя, что стоит сделать: съязвить, нагрубить или всё-таки рассказать как оно есть.
