Аберфорт весь день провёл в своей комнате, либо брезгуя обществом ненавистных Гриндевальда и Эванса, либо… впрочем, объяснение тут было только одно, так что Гарри без какого-либо труда смог забыть о его присутствии в доме, представив, что всё как обычно. Это, однако, было ему только на руку: присутствие Дамблдора-младшего выбивало из привычной колеи, заставляло постоянно нервничать. Возможно, то была скрытая ответная неприязнь, а может, что-то иное, кто знает, но от этого вся ситуация не становилась менее странной. Утешало лишь то, что у Геллерта отношения с Аберфортом тоже не складывались: отличие заключалось лишь в том, что если Гарри хоть как-то пытался сгладить углы, то Гриндевальд, наоборот, только сильнее их затачивал.
Ближе к вечеру Гарри навестил Поттеров, чтобы вручить заготовленные подарки. Близнецы были в восторге от двухметровой сборной модели «Левиафана» — самого большого военного корабля XIX века, — да и сам Гарри, впервые увидев его на витрине неприметного маггловского магазинчика, радовался не меньше этих двоих сейчас. Лорду Рикарду, казалось, пришлась по вкусу трость с серебряным набалдашником, ну или по крайней мере он умело сделал вид, что ему нравится. Нельзя было сказать того же самого о леди Алессандре: может, у Гарри был дурной вкус (никаких «может», так и было) и выбранный им платок годился только для роли половой тряпки, а может, она всё ещё подозревала в нём бастарда лорда Рикарда или вовсе, несмотря на все доводы и доказательства, считала его Рованом — сыном Рикарда от первого брака, умершим много лет назад. Чушь, конечно, но Гарри мог понять её опасения: он свалился как снег на голову всем им, быстро втёрся в доверие к её мужу, проводил слишком много времени с её детьми и, в отличие от неё самой, чем-то внешне походил на каждого из этой семьи. Какой человек — какая женщина — не счёл бы это подозрительным?..
Настало время для рождественского ужина. Индейка, запеченный картофель и брюссельская капуста, пудинг, принесённый Батильдой, — всё пахло просто изумительно. Они собрались за столом. Аберфорт, скучающе подперев подбородок рукой и обводя всё это унылым взглядом, явно не выглядел так, будто происходящее — лучший праздник в его жизни. Не лучший вечер. Не лучшая компания. Не лучшее настроение. Время тянулось медленно, неизменно отмеряя час за часом. Пламя стоящих на подоконнике свечей, подрагивая, отражалось на оконном стекле и рябило, словно что-то усердно пыталось его погасить. За окном сгущалась кромешная тьма, одинокие снежинки медленно падали и тут же, едва соприкоснувшись с мокрой землёй, таяли. Ужин давно остыл. Аберфорт, окончательно потеряв терпение, собрался было подняться наверх, но Геллерт приказал ему сесть. Едкая перепалка, в ходе которой Гарри только и делал, что морщился, как от зубной боли, закончилась ничем, разве что отношения между младшим Дамблдором и Гриндевальдом стали ещё хуже, если такое вообще было возможно. Аберфорт заперся в своей комнате, напоследок крикнув что-то про нелепость происходящего и чужаков, слишком много возомнивших о себе. Геллерт, покачиваясь на задних ножках стула, медленно выходил из себя, злясь на всех и на себя самого — тоже. Потеряв последние крохи терпения, он с грохотом опустил стул на передние ножки и притянул к себе бутылку вина. Он вытащил пробку и плеснул в бокал заигравшую в тусклом свете алыми бликами жидкость. Гарри не мог на него злиться за это: он и сам был близок к тому же самому. Альбуса до сих пор не было, хотя в своём последнем письме он обещал вернуться ещё несколько часов назад. Ни вестей, ни посланий.
— Как думаешь, — царапая столешницу, тихо обратился он к Геллерту, — что-то случилось?
— Ничего не случилось, — буркнул тот, крутя в пальцах бокал и пытаясь что-то в нём разглядеть. — И я не думаю, а знаю. Такое уже случалось, и я так же сидел за этим столом, разве что один, — он поднял взгляд на Гарри. — Год назад.
У Гарри уши горели. Он отвёл взгляд. Год назад Альбус остался в Хогвартсе и не поехал домой, чтобы Гарри не пришлось справлять Рождество в гордом одиночестве. Вместо этого в гордом одиночестве справлял Рождество Геллерт. И сейчас, оказавшись на его месте, Гарри испытывал небывалый стыд, потому что вот оно, это пожирающее заживо чувство, о котором ему когда-то рассказывал Гриндевальд, которое так живописно демонстрировал. Которое испытывал Гарри в этот самый момент. Дикая смесь ревности, страха, одиночества и безысходности. Но нет, твердил он себе, перебивая, перекрикивая внутренний голос, это не может быть правдой, Альбус совсем не такой, и раз он задержался, значит, на то есть причины. Если он не вернётся домой на Рождество — на то есть причины. Если он даже записку не смог отправить — на то есть причины. Главное — убедить себя в этом.
