Так память ведет не к жизни, а к искусству, хотя в глазах ребенка это одно и то же. Дети невинны не потому, что видят реальность неприукрашенной, неинсценированной, а как раз наоборот: потому что они стратегически не различают жизнь и театр. Наша культура до сих пор в большой мере находится в плену романтических представлений, будто ребенок видит мир, реальность и жизнь «свежим взглядом», который способен проникать глубже культурных декораций. Поэтому в знаменитой сказке Ханса Кристиана Андерсена только ребенок увидел, что «король-то голый». Но в действительности ребенок воспринимает как единственную реальность именно постановочный мир нашей цивилизации – и поэтому ребенок становится точкой исчезновения этой цивилизации, той точкой, где реальность и выдумка сливаются воедино. Возвращение к прошлому и повторение воспоминаний посредством искусства возможны лишь потому, что наши воспоминания с самого начала являются воспоминаниями о нашем театральном переизобретении самих себя. Цепочка воспоминаний – это цепочка самотеатрализаций, непрерывность которой гарантирует только наша верность предыдущим декорациям.
В инсталляции «Летающий класс» Хонерт идентифицирует себя с двойником, литературным персонажем; однако в последующих инсталляциях он использует собственные детские рисунки, которые, вне всякого сомнения, являются опытами самотеатрализации. Это особенно наглядно в инсталляции «Bande» («Банда») 2002 года. На этом детском рисунке (сделанном, когда художнику было примерно восемь-десять лет) маленький Мартин выступает в роли безымянного тайного главаря банды, состоящей из его друзей. Все они поименованы и выстроены в ряд. Сам он, однако, явно существует в ином пространстве: он скорее бог-покровитель, чем земной вожак. Очевидно, маленький Мартин не в первый раз попадает в мир, недоступный его обычным на вид друзьям. Этот «другой мир» изображен на таких рисунках, как «Santa Klaus» или «Gespensters», тоже послуживших моделями для одноименных инсталляций Хонерта. Оба рисунка проводят зрителя в царство духов. Их образность однозначно связана с иконографией немецкого католицизма. Однако для Хонерта эта взаимосвязь явно менее важна, чем та абсолютно субъективная интерпретация, которую получает эта традиция в его детских рисунках. Например, Санта и его спутник Рупрехт парят в пустоте, подобно привидениям[28]. Как и герои «Летающего класса» и даже члены «банды», эти фигуры кажутся невесомыми и лишенными всякого контекста. Это свойство своих детских рисунков художник ценит явно выше всех других: с самого начала они словно создают абстрактное пространство памяти, в котором свободно плавают отдельные предметы, впечатления и (само)театрализации, – пока художник своей властью не опустит их на землю и не заархивирует.
Глядя на эти инсталляции, невозможно не вспомнить, что год, когда был написан роман «Летающий класс», – 1933-й – был годом начала эпохи, травматичной для немецкой истории. И невозможно не тметить, что детские рисунки, легшие в основу позднейших инсталляций, были сделаны во времена восстановления Германии после поражения в войне. Следовательно, эту игру деконтекстуализации и реконтекстуализации, театрализации и ретеатрализации себя, которая вращается вокруг этого травматичного времени, можно интерпретировать как индивидуальную попытку осознать коллективную историю, в которой Хонерт не принимал участия, но которая тем не менее имела определяющее значение для всего его поколения. И также можно при желании считать косвенные отсылки к невинности детства ответом на то, что обычно называется проблемой немецкой вины. Вне всякого сомнения, такую интерпретацию художник хотя бы частично имел в виду. Но всё же было бы ошибкой искать в работах Хонерта скрытый политический подтекст. Скорее, можно предположить, что постоянные споры о персональной и коллективной вине немцев, которые кипели в Германии после войны, заставили Хонерта – как и прочих его современников – с особым вниманием рассматривать вопросы личной ответственности. Например, кому художник обязан своим искусством? Самому себе, собственному таланту – или своему культурному контексту, традиции, образованию, окружению?