Однако на нашей воображаемой выставке всех работ Шютте нет никакого явного перехода из одной группы в другую: выставка, как мы видим, не представляет процесса переосознания художником собственного творчества. Она, скорее, демонстрирует набор резких, на первый взгляд ничем не мотивированных перемен, сдвигов и разрывов, которые не укладываются в картину единого и последовательного развития личного художественного проекта. Напротив: перед зрителями как бы предстает иллюстрация к философии Фуко – к его пониманию истории как архива различных парадигм. Переход от одной парадигмы к другой происходит спонтанно. Трудно представить себе сознательную и субъективную саморефлексию – саморефлексирующую субъективность, – которая объединяла бы в себе все эти разнородные художественные стратегии. Собрание работ Шютте выглядит так, как если бы выдвинутое Фуко определение универсального исторического архива было перенесено на персональный художественный архив. Архив личного творчества здесь предстает как сочетание связей и разрывов, препятствующее пониманию и объяснению в стандартах традиционного искусствознания. Любая такая гомогенизирующая и обобщающая интерпретация неизбежно станет актом насилия, поскольку будет игнорировать фундаментальную разнородность творчества Шютте.
В контексте современного искусства стратегия создания личной коллекции, включающей в себя очевидно разнородные предметы, попавшие в нее по какому-то непонятному, тайному или даже случайному выбору, давно и хорошо известна. Но, как правило, современные художники, собирающие свои коллекции или даже персональные музеи, используют реди-мейды, фотографии и видео, которые дают этим художникам возможность собирать свой собственный мир, а не создавать его. То есть современный художник выступает не творцом, а потребителем, апроприатором вещей, которые произвела современная технология и которые анонимно циркулируют в нашей массовой культуре. Такие художественные практики часто рассматриваются сквозь призму дискурса o «смерти автора», но, возможно, правильнее описывать их как возникновение нового типа авторства, который выражается не в акте производства, а в акте потребления или апроприации, – делегированного, присвоенного авторства post factum. Механизм такого делегированного присвоения авторства был впервые предложен задолго до Марселя Дюшана. Гораздо раньше альтернативное понятие авторства описал Сёрен Кьеркегор, определивший авторство как готовность взять на себя этическую и социальную ответственность за то, чего человек не сделал или сделал «бессознательно»[31].
Случай Шютте намного сложнее. Он сам производит все объекты, автором которых он себя заявляет. Когда он говорит о своем творчестве, он подчеркивает, что его художественные методы традиционны и не связаны с современными технологиями. Шютте ничего не апроприирует. Он автор-созидатель. Тем не менее очевидная непоследовательность и прерывистость его творчества говорит об отходе от традиционного понимания идентичности художника как творческой личности. Шютте способен показать нам судьбу творческой личности в модернистскую эпоху именно тем, что он, в отличие от многих других художников, не отвергает традиционную роль художника как творца. Шютте сознательно берет на себя эту традиционную роль и в то же время представляет собрание собственных работ как некую кунсткамеру, в которой хранятся разрозненные и никак между собой не связанные наборы объектов и картин.
Запутанная игра, в которой участвуют две различные ипостаси автора: художник как творец и художник как апроприатор, определяет внутреннюю динамику творчества Шютте. Его стратегия нацелена не на саморефлексию, но на самоапроприацию, как будто в одном внутреннем пространстве авторства живут и действуют два разных художника: пост-фукодианский автор-собиратель апроприировал бы до-фукодианского автора-творца. Словно художник собирает образы из разных уголков своего личного мира, своего творческого воображения и памяти, но собирает так, что общая топография этого мира остается скрыта и история творческого развития его воображения тоже остается скрыта. Перед нами как зрителями предстают в первую очередь разрывы и сдвиги, из-за которых невозможно реконструировать обычным способом внутренний ландшафт творческого воображения. Поэтому мы становимся свидетелями не смерти традиционного автора, а его тщательно просчитанного и заботливо спланированного самоубийства. Шютте демонстрирует весь мир творческого, индивидуального, романтического воображения как мусор прошедшей эпохи, который нельзя ни понять, ни воссоздать – можно только коллекционировать.