Сегодня мы, конечно, видим много попыток отрефлектировать внутри самого видео те условия, в которых это видео показывается в рамках видеоинсталляции. Такая рефлексия с неизбежностью принимает форму повторяемости внутри самого видео – с целью устранить различие между его собственной нарративной структурой и закольцованным повторением в инсталляции, которому это видео внутри инсталляции подчинено. Тут надо сказать: нет ничего более повторяемого, чем акт освобождения. Радикальное (само)освобождение означает отказ от любой инструментализации, использования, превращения в товар. Тем самым радикальное освобождение исключает возможность вписать освобождаемую вещь в любой возможный нарратив, поскольку такое вписывание повлекло бы за собой ее новое подчинение причинно-следственным законам, или повторное вовлечение в горизонтальное движение прогресса. Любое освобождение есть окончательное освобождение – и не может превратиться в какое-либо новое начало. В то же время любое освобождение похоже на все прочие освобождения. Специфичность каждого конкретного действия обусловлена его вовлеченностью в какой-либо исторический, горизонтальный процесс. Формы рабства могут быть различными, но все формы освобождения одинаковы. И именно это мы видим в видео Чана. Освобождается вещь за вещью – и каждая вещь отправляется напрямую в рай (или в ад), отрываясь от горизонтальной оси всеобщей истории. И если освобождаемые вещи могут быть различными, акт их освобождения всегда одинаков. В видео перед нами предстает движение, но это движение само по себе – вечное повторение того же самого акта освобождения. В этом смысле жест, который составляет движение в видео Чана, является повторяющимся задолго до того, как его закольцевали. Эти видео демонстрируют освобождение как вечное возвращение того же самого – закольцованное освобождение.
Анри Сала,
скриншот из фильма
«Глубокая скорбь»,
2005
В конце XIX – начале ХХ века писатели и художники начали терять тот общий язык, что много веков соединял их с публикой. Религия утрачивала доверие, национальные культуры в век технических революций и политических перемен выглядели уже устаревшими. Привычный устный, письменный и визуальный язык превратился в набор мертвых стереотипов и пустых формулировок, потерявших былой смысл. В результате язык распался на формальные, математизированные структуры и звуковой материал. Исторический авангард был попыткой производства искусства после смерти и распада традиционного языка. Соответственно, он использовал оба продукта распада этого языка, которые всё еще могли предлагать возможность коммуникации. Математика, и в особенности геометрия, легитимизировали коллективное повиновение общепринятому порядку; музыка заражала публику переменчивыми эмоциями, настроениями и страстями. Такие радикальные течения исторического авангарда, как русский супрематизм, Баухаус или «Де Стайл», выбрали путь геометрической абстракции. Альтернативную программу – сделать все искусства «музыкальными» – провозгласил уже Поль Верлен в своем знаменитом стихотворении «Поэтическое искусство»:
Программу превращения визуального искусства в своего рода живописную музыку сформулировал в эссе «О духовном в искусстве» (1911) Василий Кандинский. В то время его особенно вдохновляла музыка Арнольда Шёнберга.