— Что случилось? — спросил Леша и мысленно поморщился от фальши, с которой прозвучал вопрос.
Короткий взгляд исподлобья. Чиркнула спичка. Медленная, глубокая затяжка.
— Ты понимаешь, что я понимаю, что ты понимаешь, — выдохнула Сандра, и сигаретный дым окутывал ее лицо при каждом слове. Пауза.
— Два шрама под грудью… конечно же, ты был прав. — Она усмехнулась. — Такие шрамы остаются только после пуль. Если выживешь. Как я. А двое из моей группы — не выжили. Два моих близких друга. — Она затушила сигарету и потянулась за новой. — Как в классическом полицейском сериале. С обоими я служила с первых дней. С обоими прошла… — запнулась и выразилась обтекаемо: —…все круги ада. А дальше — не как в сериалах, во всяком случае не в американских. — И, смотря Леше прямо в глаза, спокойно уточнила: — С обоими я спала. Одновременно.
Леша дернул кадыком и спросил глупо и сипло:
— В каком смысле?
— В прямом, — кивнула Сандра, — одновременно. Они умерли, Леша. Погибли. А вместе с ними умерла и эта часть меня. Той Сандры уже нет. И никогда больше не будет, понимаешь? Ревновать некого и не к кому.
Леша неопределенно повел плечами. Она не обратила внимания. Все так же плотно закутавшись в его халат, прошла на кухню. Дверца холодильника. Бульканье бутылки. Водка или виски? Виски, решил Леша. Бутылка забулькала снова — вторая порция. Сандра вернулась. Отрешенный взгляд. В одной руке очередная сигарета. В другой — пивной бокал, полный на треть. Он не угадал — водка.
— Но это уже другая история, и нам ее знать нет никакой надобности. — Сандра тактично подчеркнула «нам», хотя имела в виду одного Лешу — Так же, как незачем знать, — она запнулась, стиснула зубы, — как нас подловили, как лажанулась оперативная разведка.
Замолчала. Ушла в прошлое.
В памяти царила темнота, обреченная безнадежность ночного уличного молниеносного боя — избиения? — попавшей в засаду группы. Они так и не успели ничего понять. Вспышки, тупой страшный удар в грудь, для которого кевлар[22] — детская забава. Полосы мрака на фоне белого света. Ее несет туда течением — в свет или во мрак? Не понять… Второй удар в грудь — уже не страшный, а нежный, как материнский поцелуй. И весь мир втянулся в одну первородную точку, черную дыру, в которой нет ни пространства, ни времени, ни даже Слова.
— А потом? — треснувшим, пересохшим голосом разбил тишину Леша.
Сандра тихо качнула головой:
— Там нет потом. Есть только сразу.
Большая армейская палатка. Багровый тусклый свет от печки-буржуйки, в которой неровно мечется огонь. Два ряда походных кроватей, застеленных серыми солдатскими одеялами со штампом «Армия Обороны Израиля», — на одной из них полулежит она.
Стол, чья грубая доска истерта частыми царапинами. На столе — закопченный до черноты боков чайник медленно остывает струйкой пара. Свет пламени не дотягивается до стен палатки, и они тонут в темноте. Зато хорошо виден сырой нависший потолок, пропитанный дождем, чьи капли глухо и монотонно стучат в одном неизменном ритме.
В одном месте потолок провис тугим, полным дождя брюхом. И там набухали медленные капли, редко срываясь вниз, чтобы тут же впитаться в земляной, гладко утрамбованный пол.
Стоял запах осени, грустных прелых листьев — запах очаровательный, и дышалось приятно, но… плотно как-то, словно легкие втягивали воду, а не напоенный влагой воздух.
Полог палатки приподнялся, и в нее вошел Давид. Ее Давид. Библейский мальчик, победитель Голиафа. С тонким, чуть удлиненным носом, чувственными, так часто искусанными ею губами и раскосыми зелеными бесшабашными глазами под жесткой проволокой тугих черных кудрей.
Исчезли замызганные известкой обноски — его последний наряд, нехитрое обличье арабского строителя. Исчезла и куфия. Была на нем полевая форма израильского солдата без знаков отличия.
— Привет, наша радость! — просто и грустно сказал он, смотря на носки своих побитых песком и жизнью красных десантных ботинок. Оседлал возмущенно скрипнувший стул и, положив руки на спинку, а на руки — голову, впервые поднял на нее глаза.
— Чаю хочешь?
Глаза зелеными не были. Их красила в свои ночные цвета полнившая их через край смертная тоска и печаль.
«Пить нельзя», — шепнул Сандре Суфлер, вдруг возникший в ее мозгу, и она поверила ему сразу и безоговорочно.
— Нет, Дава, спасибо — не хочется…
— Как хочешь, — вздохнул Давид, не отрывая от нее глаз, — может, попозже попьешь.
Полог приподнялся снова, и в палатку скользнул, привычно настороженно щурясь, Рон, прежде опасный и хищный, как клинок спецназа. Сейчас из походки ушла ртутная гибкость и готовая к взрыву эластичность мышц. И от этого он непривычно ссутулился, словно принял на свои плечи чрезмерный и непосильный груз.
«Ему больше не надо быть готовым, — вновь шепнул Суфлер, — он знает, что от него ничего не зависит».
