— Кто эти люди, Рон? — Музыка звучала все громче, и ей приходилось почти кричать.
— Понятия не имею! — беспечно крикнул он. — Разве это имеет значение?
Действительно! Рон прав!
— Никакого! — рассмеялась она в ответ, откинувшись назад, и его рука, не дрогнув, приняла ее вес. — Ровным счетом никакого!
Ей неожиданно стало легко, под ложечкой сладко засосало ожидание: «вот-вот что-то произойдет». Что-то новое, что-то неизвестное, что-то пропитанное веселым от отчаяния страхом.
Навощенный, сияющий отраженным светом зеркальный паркет вдруг повело под ногами, зал накренился. Гулкий удар перекрыл музыку, заложил уши ватой, тревожно зазвенели, заметались на цепях люстры, словно пойманные бабочки.
Удар вновь отразился болью в груди, но только бледным подобием первого толчка — словно кто-то тупо толкнул в грудину боксерской перчаткой.
Вальсирующие пары заскользили по вдруг накренившейся зале, подобию палубы «Титаника», и сбились в нелепую черно-белую кучу в ее конце. Миг — и залу накренило в другую сторону. Куча распалась на пары, которые пронеслись мимо них, чудесным образом никого не задев, чтобы вновь смешаться в груду в другом конце. Груда тел немедленно ритмично задергалась, и Сандра поняла — они пытаются продолжать танцевать!
Невидимый оркестр в оркестровой яме — крутые профессионалы! — не сбился с ритма ни на йоту. Красавец-дирижер только яростнее махнул палочкой, глаза хищно сверкнули.
— Крещендо, дамы и господа, крещендо! — победно выкрикнул он, вздымая палочку к небу. — «Бред сердца»!
Музыка замерла на долю мгновения, чтобы обрушиться на Сандру с новой силой громом литавр и торжествующим криком труб.
Пол покачнулся и выровнялся. Человеческий ком немедленно распался на пары, образовавшие бешено закруживший вокруг Сандры и Рона круг.
— Что это было? — еле прошептал Рон побелевшими губами.
— Землетрясение! — расхохоталась Сандра, ощущая приближение чего-то неизвестного, страшного, но одновременно неудержимо влекущего к себе и за собой. — Последний толчок!
Люстры согласно и грустно прозвенели хрусталем, и звон их перекрыл рев оркестра. Между ее телом и руками Рона внезапно возник тонкий, но непреодолимый барьер. Его руки заскользили вниз по ее телу, но она поняла — нет! Это она начинает медленный взлет.
— Сандра! Нет! Я умоляю тебя — нет!!! Вернись! — отчаянно закричал Рон, но крик потонул, захлебнулся в реве музыки. Сандра хотела ласково сказать в ответ, чтобы он не боялся, — с ней все хорошо и будет хорошо, но голос исчез, мышцы оцепенели, и изо рта не вырвались ни шепот, ни даже дыхание. Танцующие пары слились в один стремительно несущийся круг.
Она посмотрела вниз. Закинутое вверх абсолютно белое лицо Рона. Черная дыра рта с каймой алых губ. Налитые кровью от крика глаза. Простертые к ней в отчаянии руки.
«Он плачет по себе, — проснулся Суфлер. — И по тебе, конечно, но больше он боится за себя. Только ты держишь его и Давида. Здесь. Он знает: ты уйдешь, и его немедленно призовут, он должен будет дать Ответ. Это воистину страшно».
Она согласно кивнула Суфлеру и подняла голову. Увидеть то, куда ее ведут.
«Не смотреть! — одернул ее Суфлер. — Рано! Только вниз! Только вниз!»
Ее голову пригнули насильно книзу. Она увидела под собой скрытый доселе в яме оркестр. Одни лишь инструменты, музыкантов нет. Несущиеся слаженно смычки, литавры, парящие в воздухе, и ветер в такт листает партитуру.
Дирижер вскинул голову — седая грива растрепалась, волосы змеились вокруг головы, рот перечертил лицо черной трещиной — ужасный Шалтай-Болтай! Из глаз неслись к ней два спиральных черно-белых луча, охватывая тело клещами, и стремили ее вверх.
«Вверх иногда означает вниз! — шепнул Суфлер. — Ты должна захотеть остановиться! Захотеть так, как никогда и ничего не хотела! Только остановись, и тебе помогут».
— Я хочу! — крикнула про себя Сандра. — Я требую остановиться!
И ничего! Только еще больше распахнулась черная трещина рта дирижера, а волосы перестали клубиться возле его головы, с черным шипением устремились к ней, и концы их набухли змеиными головами.
Сандра почувствовала, как просыпается, поднимает голову ее гнев. Гнев боя. Гнев, превращающий ее в валькирию, несущую смерть в извитых до душной узости ночных переулках Хеврона и Газы. Гнев берсеркеров, грызущих край щита в кровавую пену и презирающих смерть.
