Одет он был вопиюще непривычно, странно — черный смокинг, сорочка с накрахмаленной до тугого звона грудью, лента развязанной бабочки, свесившейся набок, черные вечерние туфли, покрытые налетом белого, тончайшего, словно пепел, песка.
Второй стул развернулся спинкой к Сандре и, обреченно скрипнув, покорился седоку.
— Привет, наша радость!
«У них одинаковый взгляд. Они стали близнецами в каком-то смысле, — сообщил ей Суфлер. — Так и должно быть».
— Привет, мои единственные! — улыбнулась Сандра. Обоим вместе и каждому порознь. Их тайная улыбка, соединяющая троих в триединую суть. — Где мы?
Они переглянулись.
— Ты и так знаешь, — ответил Рон. Он всегда отвечал первым. — Ты знаешь, где
— А вот где
Он был требователен. Ее мягкий, веселый и игривый плюшевый Дава никогда и ничего у нее не требовал! А сейчас его голос был по-прокурорски сух и тверд.
— Дава, Дава! — поморщился Рон и положил руку ему на плечо. — Успокойся! Дай ей время понять…
— Время? — фыркнул Давид, и длинная гримаса скривила рот. — Где его взять, время? Нет его — времени!
— Ну, раз его нет, так и нечего дергаться! — рассудительно ответил Рон. — Раз его нет — значит, его у нас сколько хочешь.
Прозвучало нелепо, нелогично, с интонациями еврейского местечка, тоже нелепыми для аристократичного, всегда невозмутимого Рона с его манерами и внешностью лондонского денди. Но Давид внезапно успокоился, покивал задумчиво, лицо разгладилось:
— Да, Рончик, раз времени нет, значит, его навалом. — И хихикнул.
Холодок пробежал по ее коже. Тоска обреченно, но пока еще тихо заныла в ее груди. Давид, которого она знала и который исступленно любил ее часами, исчезал, менялся, словно некто завладел его телом.
Рон ласково потрепал его по голове, ни дать ни взять старший брат, хотя они, да и Сандра, были одногодками. Давид неотрывно смотрел туда, где в темноте угадывались очертания задней стенки палатки.
— Ты видел? — нервно спросил он.
Изменчивость его настроений была поразительна. Только что он улыбался Рону, а вот уже кожа туго натянулась на сжатых скулах, обнажая зубы.
— Ничего там нет, — рассудительно ответил Рон.
— Нет, есть! — тоненько всхлипнул Давид. — Есть, я тебе говорю! Они шевельнули снаружи палатку! Они ждут нас там, снаружи!
Дождь на мгновение замер и с новой силой обрушился на брезент шаткой крыши.
Адреналин выплеснулся в сосуды Сандры, иссушил в секунду губы и погнал галопом сердце — она поняла, что Давид боится. Давид, никогда не упускающий случая дернуть Смерть за усы, исходил сейчас липким, парализующим волю страхом.
— Никто сюда не зайдет, — все тем же рассудительным маминым тоном продолжал Рон, — не может зайти…
— Нет, может! — взвизгнул Давид. — Если она нас отпустит!
— Успокойся, Дава, — поморщился Рон. — Никто нас пока никуда не отпускает.
— И не собираюсь, — отрезала Сандра.
— Пока, — уточнил Рон. — Пока не отпускаешь.
Сандра вскинулась строптиво — возразить…
«Он прав, — остановил порыв Суфлер, — не лезь. Лучше просто слушай. Старайся понять».
— Пока… — эхом откликнулся Давид. Сандру ужаснула тоска в его голосе. — Пока… А потом?! А потом она бросит нас, как ненужные уже игрушки, и уйдет?! А мы… — Он запнулся, кивнул в сторону выхода. — А нас…
— Мы, — поправил Рон, — не нас, а мы. А мы пойдем в другую сторону. Но подожди, не пори горячку! Еще никто никуда не идет!
И улыбнулся Сандре. Словно кто-то невидимый ухватился за краешки губ и развел их в стороны.
— Леша, Леша!
Конечно же, Давид ухватился за спасительную соломинку.
— Да! Да! Мы будем бесконечно заниматься любовью! Да! Конечно, мы будем любить друг друга! Да, да! — горячо и быстро зашептал он. — Никто никуда не идет и не пойдет! Мы будем здесь всегда! Мы будем говорить, танцевать, веселиться! — Он закинул голову и счастливо засмеялся.
Стул под ним начал раскачиваться, ножки мерно постукивали по полу.
— Эй, Дава, перестань! — мягко остановил его Рон. — Ты можешь ее расстроить! Посмотри — у нее слезы на глазах…
Он протянул Сандре белоснежный батистовый тонко надушенный платок.
— Не грусти, наша радость, все хорошо. Все случилось так, как должно было случиться. Не плачь, мы вместе и все хорошо!
От его слов Давид мгновенно сник, скукожился, замолк, и даже стул под ним замер испуганно.
— Он иногда ведет себя совсем как большой ребенок, — пожал плечами Рон. — Ты же знаешь.
